«У меня из лаборатории люди не уезжают»

Дата Авг 19, 16 • Нет комментариев

Как, сделав успешную научную  карьеру на Западе, вернуться в Россию и создать лабораторию мирового класса.  Об этом рассказал доктор физико-математических наук, PhD...
Pin It

Главная » Образование, Сюжет дня » «У меня из лаборатории люди не уезжают»

Как, сделав успешную научную  карьеру на Западе, вернуться в Россию и создать лабораторию мирового класса. 

Об этом рассказал доктор физико-математических наук, PhD заведующий кафедрой нанофотоники и метаматериалов Университета ИТМО Павел Белов.

 

Безымянный

— Павел Александрович, расскажите, пожалуйста, об исследованиях, которые вы проводите в Петербурге

— Семь лет назад мы решили организовать в России лабораторию мирового уровня. Я сам  долго работал за рубежом — семь лет в Англии, три года в Финляндии, год в Южной Корее. Удалось узнать, как народ занимается наукой за рубежом, захотелось сделать в своей стране лабораторию, которая отвечает мировым веяниям. И у нас неплохо получилось: сейчас здесь работают более 100 человек, бюджет — порядка 150 миллионов рублей год, ежегодно выходит около 80 статей в высокорейтинговых журналах.

Мы специализируемся на исследованиях в области метаматериалов — искусственно создаваемых материалов со свойствами, недоступными в природе. Мы сначала придумываем необходимые для определенных приложений свойства, а потом создаем материалы с этими свойствами. Это прорывное направление, и мы, по нашим данным, находимся на очень хорошем  уровне по сравнению с зарубежными конкурентами.

—  С таким направлением,  вероятно, не возникает проблем с коммерциализацией?  

— Сложный вопрос. Так исторически сложилось, что лаборатория ориентирована на фундаментальные исследования, и, к счастью, для них есть много источников финансирования в России. Но в последнее время мы стали задумываться о том, что надо делать что-то более коммерчески ориентированное. И теперь из всего пула науки, которой мы занимаемся, выводим отдельные проекты, которые могут иметь финансовую выгоду. Так, сейчас есть очень большой проект по МРТ, и если все будет хорошо, то мы сможем сделать магнитно-резонансный томограф нового поколения — более безопасный, с лучшим разрешением. Второй проект — это беспроводная передача энергии — возможность подзаряжать бытовую технику удаленным образом на значительных расстояниях. Крайне полезная вещь. То есть наши исследования изначально не были рассчитаны на коммерциализацию, но мы потихонечку к этому движемся.

-Вы много проработали в Европе и в Корее. Чем отличается западное научное сообщество от российского?

— Разница очень простая. В России люди, которые идут заниматься наукой, почему-то считают, что государство или учреждение, в котором они работают, должно им срочно дать денег, зарплату, оборудование и желательно не трогать их, чтобы они спокойно занимались тем, чем они хотят. В Европе же сильна конкуренция: если есть какие-то деньги, то нужно их выигрывать в борьбе с другими лабораториями, показывать, что вы лучше или быстрее можете выполнить работу. Вот этой конкурсной компоненты долгое время в России не было, но в последнее время она появилась, появились научные финансовые потоки, которые распределяются на грантовой основе.

У нас в лаборатории работа построена следующим образом: квалифицированные ребята качественно делают работу, в результате получается коммерческий продукт — в нашем случае это статьи. Эти статьи позволяют нам выигрывать новые гранты. Из этих новых  грантов мы платим зарплату этим высококвалифицированным сотрудникам. И дальше таким образом работаем.

У вас, как у руководителя лаборатории, какой процент рабочего времени уходит на подготовку заявок на гранты,  какую-то бумажную работу?

—  Я на заявки на гранты и на управленческую работу трачу 90% своего времени, любой европейский профессор делает точно так же, ведь основная задача заведующего лабораторией в том, чтобы обеспечить жизнеспособность группы,  направлять ее, следить, чтобы она занималась нужными вещами. Понятно, что хочется поработать над  чем-то своим, формулы пописать, эксперименты поделать, но… жизнь вот так устроена. Вижу только такую возможность развития.

— Вы упомянули, что в России уже заработала грантовая система финансирования науки…  

— Сейчас грантовая система работает, она конкурсная, и единственная проблема — это сложность с рецензированием и оценкой, потому что — при всем уважении к российской науке — нам не хватает внутреннего пула экспертов. Вот конкретно в своей области я знаю пару-тройку людей, которые знают современные тенденции, а остальные занимаются исследованиями с отставанием лет в десять. Типичный пример: я подавал заявку в 2007 на деньги от РФФИ, объяснял, что я буду заниматься метаматериалами, но моя заявка не была поддержана. Ровно такая же заявка, переведенная на английский язык, дала мне возможность тут же выиграть 500 тысяч фунтов в Англии на пять лет. Простое сравнение показывает, что наши пока не готовы к проектам с переднего края науки, но с этим можно работать. А так — деньги есть, они распределяются либо через российский национальный фонд, либо через программу .5-100, напрравленную на повышение конкурентноспособности российских ВУЗов,  , либо через федеральные целевые программы. РФФИ отходит на задний план, потому что и гранты маленькие, и есть проблемы  с рецензированием.

Проблема в том, что фонды есть, но у них нет долгосрочной программы планирования. В Европе планы по грантам расписываются на 5-10 лет. Все знают, что будут такие-то конкурсы, с такими-то условиями. У нас это обычно становится известно за месяц. И каждый год что-нибудь новенькое. Это немного усложняет ситуацию.

— В России сейчас много молодых и талантливых ученых?

— И сейчас их много, и всегда было много. Их важно вовремя найти и дать им возможность развиваться. Вот у нас есть ребята, которые пришли ко мне со второго курса. Сейчас, находясь на первом курсе аспирантуры, они опубликовали примерно по 40 статей в высокорейтинговых журналах — а это, вообще-то, требование для хорошей докторской диссертации .

К сожалению, я вижу, что заниматься наукой сейчас непопулярно, немодно. В советское время многие покупали «Науку и жизнь» что-то сами собирали… а теперь этого нет. Теперь мама говорит ребенку, что, мол, платить в науке денег не будут, и он идет работать программистом. Вот такая проблема. Она стоит, что самое смешное, почти везде, но в России многие помнят, как это было в Союзе, еще остался, что называется, порох в пороховницах, и можно вернуть науку на очень хороший уровень.

— И, судя по тому, что вы говорите, финансы на это — есть.

—  Финансы есть. Но мгновенного вливания денег недостаточно для того, чтобы наука пошла.  Это очень медленный процесс, лет за десять можно что-то поменять — поколение должно смениться, на руководящие должности должны прийти новые люди.

Мне очень нравится, когда человек, поработав за рубежом, возвращается сюда и начинает рассказывать остальным, как нужно работать. Я против того научного сообщества, которое сидит здесь, говорит: “раньше было хорошо”, “нас не трогали, а сейчас нас не публикуют за рубежом, но мы все равно хорошие”.

И в этом смысле большая проблема с молодежью — ведь в университетах продолжают учить те же самые люди старой закалки. Что они могут хорошего рассказать — не до конца понятно.  Если взять среднего профессора, то окажется, что он сейчас не в состоянии на мировом уровне рассказывать о своей науке. У профессора за рубежом  уровень знаний будет гораздо выше. Раньше, во времена СССР, было наоборот, уровень был повыше у нас.

Это правда, что на запад уезжают талантливые ученые и не возвращаются? И что с этим делать?

—   Если в России создать грамотные условия, то люди сюда потянутся. Вот я считаю, что у меня в лаборатории созданы такие условия, у меня люди не уезжают. Мы их отправляем за рубеж, если они плохо работают — это у нас почти как наказание такое.  В целом, у нас в России нет среднего поколения — в районе 40-50 лет — которое могло бы чему-то научить других. Есть старые профессора и молодые ребята.  Поехать и доучиться — это очень хорошо. В Финляндии, например, если человек защитил кандидатскую он не может остаться работать в своем вузе, а должен поехать поработать в другое место, набраться опыта, его фактически выгоняют, он обязан уехать! И там это не рассматривают, как утечку мозгов. Это просто заложено в систему: поработать в другом месте, а потом, если захочет, вернуться. Не надо каким-то образом противостоять желанию людей съездить посмотреть, как там что работает, гораздо полезнее привлечь их после этого.

— Вы ведь тоже в свое время приняли решение о том, чтобы вернуться в Россию, что на это повлияло?

Я вернулся в 2009 году, потому что увидел, что система начала меняться. А до того попытался сделать это в 2003 году, когда защитил кандидатскую в Финляндии. Наивный, приехал сюда, начал подаваться на гранты, ни одного гранта не выиграл, мне объяснили, что я не знаю правильных людей, и с моими неведомыми зарубежными публикациями в неведомых зарубежных журналах меня здесь не ждут. Пришлось уехать. А вот  в 2008 году наше научное комьюнити уже начало понимать, что нужно публиковаться в зарубежных журналах, и тут я оказался в превосходящем положении и начал получать деньги.

— Вы не первый человек, который, состоявшись в науке на Западе, все-таки стремится в Россию. Что это? Патриотизм? Некомфортная работа в другой стране?

— Во-первых, русский менталитет никто не отменял. Человек всегда будет там «не своим». Почему в Англии можно ходить в ботинках по дому, по ковру? Русский этого не поймет никогда.  В Европе на улице приятнее, в магазине — вкуснее, но жить там долго и строить какие-то отношения всегда очень сложно, и вот это мешает очень сильно.

Во-вторых, зачем  люди обычно едут? За возможностью заработать. В Европе им, действительно, платят, но потом они понимают, что у них ограничена возможность для того, чтобы активно развиваться. Вот, к примеру, Head of Department в Англии должен быть все-таки англичанином, если он будет русским — этого не поймут. Немного проще в тех странах, где все люди эмигранты — это, например, США, Австралия.

По моим впечатлениям, около 50% людей, которые приняли решение о том, что они эмигрируют, решают остаться в новой стране, а оставшиеся 50% понимают, что решение было ошибочным. У меня было все просто — я посчитал чисто финансово, что в центре Лондона с семьей не проживу.  Нужно снимать квартиру, за детский садик нужно платить 600 фунтов, а здесь это бесплатно.

Ну и важны, конечно, патриотические вещи, которые закладывали в нас во времена СССР.

Главное, ждали бы здесь людей которые хотят вернуться.

Срезать углы и сделать науку востребованной

Похожие сообщения

Комментарии закрыты.

Наверх
X