Только внутренние проблемы: интервью с писателем

Дата Июн 17, 16 • Нет комментариев

Елена Чижова: писатель должен быть очень терпеливым человеком Современная российская литература богата на женские имена. С чем это связано, бог весть. Может быть, женщины...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №29, Культура и искусство, Наши спикеры » Только внутренние проблемы: интервью с писателем

Елена Чижова: писатель должен быть очень терпеливым человеком

Современная российская литература богата на женские имена. С чем это связано, бог весть. Может быть, женщины внимательнее к быстро меняющемуся быту? В пору едва ли не катастрофических социальных изменений это важно. Одна из самых ярких и своеобычных женщин-писательниц – петербурженка Елена Чижова, лауреат премии «Русский Букер» за 2009 год. Мы поговорили с Еленой Чижовой о жизни, недавней истории и литературе.

– По образованию вы экономист, кандидат экономических наук, некоторое время преподавали в Финансово-экономическом институте. Что сподвигло стать писательницей?

– Куда более трудный вопрос, как я решила стать экономистом. Меня не приняли в университет на филфак. Это был 75–76-й годы, по-моему. Нагло завалили на английском, который я знала очень хорошо. Я была оскорблена. Срезали откровенно, не стесняясь, сознательно. А посыл учиться был у меня такой безумный, что я с разгону поступила в Финэк. Это была ошибка, которую я довольно долго расхлебывала. Лет десять, честно и старательно. Закончила с красным дипломом, поступила в аспирантуру, написала диссертацию. Преподавала. Но как только защитила диссертацию в 86-м, сказала: все, я отваливаю.

– То есть всю сознательную жизнь хотели стать писательницей?

– Лет с 20 я писала стихи. И никому эти стихи не показывала тоже лет 20, наверное. Я такое… терпеливое существо. И покуда писала стихи, крепло желание писать прозу. Когда рассталась с Финэком, оно окончательно у меня окрепло, но тут случилась перестройка, пришлось работать, пришлось выживать. Занималась бизнесом. И только в 1996 году мне удалось сознательным усилием воли бросить вообще все, прекратить любые заработки, в результате впасть в страшную нищету и начать делать то, что я делаю до сих пор: писать прозу.

– Насколько я понимаю, ваши романы бизнес-среде не посвящены…

В Российской художественной литературе пока что (не хочется сглазить) нет цензуры. Можно делать то, что считаешь нужным (Чтобы увеличить, кликните на фото)

В Российской художественной литературе пока что (не хочется сглазить) нет цензуры. Можно делать то, что считаешь нужным
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Разве что «Терракотовая старуха». Ее только что перевели на немецкий язык, и я ездила представлять эту книгу в Германию. Она как раз о начале 90-х. В Германии к книге отнеслись с большим интересом, потому что о нашей стране этого времени они совсем не знают. Как ни удивительно, но в их представлении перестройка и 90-е годы в России – такое идиллическое время: пришла свобода, радостно встретила нас у входа, и мы все сразу, ну, может быть за исключением каких-то отъявленных бандитов, превратились в таких хороших европейских людей. Отчасти поэтому им совершенно не понятно, что же такое с нами сейчас произошло и происходит.

Когда я ездила по немецкоговорящим странам, представляла «Терракотовую старуху», я им рассказывала, что ничего идиллического в 90-е годы не было, да и быть не могло. Было довольно сложно. И драматично. А порой трагично. И все то, что происходит с нами и Россией сейчас, вырастает в равной мере и из советского времени, и из 90-х. То есть в каком-то смысле ничего не прерывалось.

Знаете, мы ведь рачительные хозяева, вроде гоголевского Плюшкина. Всю свою дрянь копим аккуратненько по углам. В 60-х накопилось какой-то дряни – мы ее отложили до «лучших времен», в 70-х, 80-х, 90-х, да и сейчас… Есть такой феномен, когда деревенские, провинциальные люди приезжают в огромный современный город. Они разрывают свои прежние связи, а здесь им никак не вписаться в огромный сложный мир, который подсовывает им отнюдь не самое лучшее. Чтобы прорваться к цивилизации, уж не говорю о культуре, надо сделать над собой усилие, а не плыть по течению, утешаясь, что время само все устроит. Думаю, что после 75 лет нашей провинциальной, глубоко провинциальной советской жизни с нами и случилось нечто подобное. Мы, будто дикие провинциалы, вырвались из советского времени, оставив там все хорошее, что с нами было, и вроде бы рванули вперед, но по пути набрались дурного. И все это вместе тянет нас назад.

– Вы уже почти ответили на мой следующий вопрос: чем вы объясняете неостановимо растущую ностальгию по Советскому Союзу? Насколько она опасна? А может, наоборот, полезна и плодотворна?

– Мне кажется, у нас в России все опасно. Нет четких граней, сдерживающих границ. Таких «красных черт», за которые переступать нельзя. В этом, с моей точки зрения, есть что-то подростковое. Маяковский прав: «Моя страна – подросток…» Взрослый человек умеет отделять рациональное от эмоций. Тоска по собственной юности, безвозвратно ушедшей, не мешает ему здраво оценивать прошлое страны, где были отнюдь не только друзья, с которыми нас разводит безжалостное время, первая любовь, прекрасные учителя – в общем, все, с чем связан ностальгический комплекс. Извините, что я в сторону ушла…

Насчет опасности. Вообще, все плохое в России становится по-настоящему опасным только тогда, когда государство начинает это пестовать и поддерживать. Скажем, бытовая ксенофобия существует повсюду, во всех странах и культурах. Ну, придет человек домой, усядется на кухне, чертыхнется: надоели те, надоели эти… Но смертельно опасной для страны ксенофобия оказывается лишь тогда, когда становится элементом государственной пропаганды. Поэтому опасны не сами по себе чувства людей. Ни в одной стране мира человек не ангел. Главная опасность в том, что в современной России люди, принимающие решения на высоком уровне, руководствуются своими ближайшими целями, не понимая, что, разбудив дурное в широких и глубоких толщах народа, это дурное потом не так-то просто усыпить. Пропаганда прекрасно работает по дороге «вниз», туда, где в человеке остались пережитки древних представлений о жизни. В нашем случае – средневековых. Если эти представления поддерживать, они крепнут до такой степени, что уже будет не загнать обратно.

Литературные премии и толстые журналы

– Вы несколько раз входили в шорт-лист Букеровской премии, были финалистом среднеевропейской литературной премии «Ангелюс», французской «Россики», лауреатом премий журнала «Звезда» 2001 года и «Северная Пальмира» того же года. Наконец, вы лауреат «Русского Букера» 2009 года. Насколько это важно для писателя – литературная премия? И насколько это нужно литературе?

Писательство - профессия, не обусловленная гендерным фактором. Таков современный мир (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Писательство — профессия, не обусловленная гендерным фактором. Таков современный мир
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Мне кажется, литературные премии – важный элемент литературного процесса, каким он сложился в современном мире. Такой же, как налаженное издательское дело или система библиотек, бесперебойно работающих библиотечных коллекторов. Есть разница между библиотекой, которая получает книги с опозданием в три года, и библиотекой, которая в течение трех-четырех месяцев предоставляет читателям книжные новинки. Сами по себе литературные премии, если вырвать их из общего контекста, – личное дело премированного писателя. Мне «Букер» очень помог. До этого у меня не было вообще ни одной изданной книги. Все мои романы печатались в толстом литературном петербургском журнале «Звезда». А после «Букера» начались книжные издания, переводы. Сейчас уже на 15 языков, по-моему.

Есть одна очень важная вещь: так или иначе основные литературные премии высвечивают интересные тексты. Все, что происходит вокруг премий, привлекает внимание читателей. Я каждый год обязательно просматриваю шорт-листы основных литературных премий. Конечно, многих писателей я и так знаю, поэтому мне не так уж важно, попал кто-то из них в шорт-лист или не попал. Но на новые имена благодаря шорт-листам я внимание обращаю. Премии этому помогают.

– Есть ли в современной русской литературе писатели, несправедливо обойденные премиями?

– Знаете, на «спинки» обложек обычно выносят сведения об авторе, чтобы читатель, приобретая книгу, знал, с кем имеет дело. В общем, у меня складывается впечатление, что при том количестве премий, которые сейчас существуют, ни один известный писатель ими не обойден. Хотя, конечно, всех пишущих я не знаю. Уверена, что есть замечательные писатели, чьи премии – дело недалекого будущего. К собственным же премиям я отношусь как к факту своей биографии. Не более.

– Каково сейчас положение толстых литературных журналов?

– Насколько я знаю, мягко говоря, очень сложное. Недавно сократили финансовую поддержку, которая выделялась российским библиотекам на журнальную подписку. По этой причине главные редакторы толстых журналов очень… растеряны. Я как-то участвовала в одной передаче вместе с соредактором журнала «Звезда» Андреем Арьевым, и он с большой горечью говорил об этом, о том, что государство должно литературные журналы поддерживать. Я совершенно с ним согласна. В России толстые журналы – важнейшая часть литературного процесса. Сущее безумие представить себе нашу литературу без «толстяков». Петербург без «Звезды», Москва без «Знамени» и, как бы кто к нему ни относился, «Нового мира» – это очень плохо. Есть какие-то вещи, которые в нашей культуре должны быть незыблемы.

– То есть невозможно сейчас, чтобы все эти журналы в силу какого-то финансового краха закрылись?

– За это, увы, не поручусь. Сейчас и худшее возможно.

Мы и Запад

– В современной русской литературе очень много писателей-женщин, чем это объяснить? Согласны ли вы с мнением Набокова, высказанным в письме редактору «Современных записок» Марку Вишняку: «…у вас печатается много женщин. Берегитесь, это признак провинциализации литературы»?

Русские писатели - такова традиция - глубоко переживают этическую сторону жизни. Мне кажется, это вообще самое важное в русской литературе (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Русские писатели — такова традиция — глубоко переживают этическую сторону жизни. Мне кажется, это вообще самое важное в русской литературе
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Не согласна, поэтому и начну с Набокова. Если посмотреть основные шорт-листы международных премий, там очень много женщин. Вряд ли это означает, что происходит провинциализация мировой литературы. Это так же нелепо, как считать, что писатели, живущие в Китае или Латинской Америке, провинциальны. Да, до какого-то времени сам по себе уклад жизни, скажем так, образованных сословий не благоприятствовал женщинам. Но это касается не только женщин-писателей, но и вообще работающих женщин, несущих ответственность за семьи, заработки, женщин, погруженных в жизнь за пределами, так скажем, «кухни, детей и кирхи».

Однако ХХ век, в особенности в России, все изменил. Огромное большинство мужчин погибло в войнах и репрессиях. Именно женщины тащили на себе весь чудовищный воз ответственности за себя и близких. В России женщины шпалы укладывают, почему же им не писать? Думаю, что Бог, выбирающий, кого поцеловать в макушку, не различает мужчин и женщин. Он видит души. Другое дело, что не каждому удается реализовать то, что в нем заложено. Но кто посчитал количество мужчин, которым не удалось себя реализовать? Писательство, в отличие от той же укладки шпал, профессия, не обусловленная гендерным фактором. Таков современный мир. Боюсь, даже Набокову пришлось бы с этим смириться.

– Вы часто бываете на Западе. Есть ли отличие литературной жизни на Западе от литературной жизни в современной России? Если есть, то в чем оно ?

– Наша литературная жизнь, впрочем, по понятным причинам очень политизирована. Появление какого-нибудь романа, условно говоря, Захара Прилепина вызывает не только литературную, но и общественно-политическую дискуссию. На Западе – хотя, конечно, я не эксперт, но таково мое впечатление – литературная жизнь более уравновешенная или, скажем, более конвенциональная. Осенью меня пригласили на Мюнхенский литературный фестиваль, в рамках которого мы с Захаром дискутировали о современной России. Он защищал нынешнюю политику российского государства, я высказывала свои возражения по этому поводу. Модератор, видимо насмотревшись российских федеральных каналов, надеялся, что мы поругаемся, а еще лучше подеремся. И всячески нам на это намекал. Дескать, хорошо, если бы вы друг друга перебивали, кричали и все такое прочее. Но мы его разочаровали. Вели себя сдержанно. Не так, как это принято в нынешней России. В этом смысле в Европе совсем иная атмосфера, иной, если можно так выразиться, общественный раствор, в который погружен человек.

– Когда я говорил «литературная жизнь», я имел в виду еще и издательскую жизнь…

– Тут особой разницы нет. Те же критерии. Крупные издательства издают довольно большое количество книг не самой высшей пробы, хотя стараются и в этом сегменте подбирать что-то приличное. Сейчас, например, популярны северные, скандинавские детективы. На них издательства зарабатывают большие деньги, что позволяет издавать серьезную, сложную литературу, в частности переводную. И здесь и там издательства уважительно относятся к авторам. Работники издательств, с которыми я имею дело и у нас, и на Западе, замечательные люди, умные, интеллигентные. Вовсе не акулы капитализма. И сложности у них такие же, как у нас.

Несколько лет тому назад в Европе случился серьезный издательский кризис. Это видно по тому, с каким трудом там выживают даже самые крупные издательства. В Италии и Испании меня публиковало издательство Mondadori. Очень крупное и уважаемое. Но сейчас, как мне сказали мои литагенты, оно с большим трудом начинает выкарабкиваться из кризиса. Тут между нами и Европой есть некоторая разница. У нас даже в самые трудные времена люди продолжают покупать книги. Я слышала и такое мнение: у нас чем хуже общественно-политическая ситуация, тем больше люди читают. Видимо, сказывается наш литературоцентризм. А там…

– Интернет и телевидение выбивают почву из-под ног издательств…

– Ой, не знаю… В Европе бесплатно скачать книгу, выпущенную крупным издательством, практически невозможно. А у нас очень даже легко.

Прежде и теперь

– Вы застали читающую публику позднего Советского Союза и ныне сталкиваетесь с современной читающей публикой – есть ли различия?

Книги Елены Чижовой переведены на 15 языков (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Книги Елены Чижовой переведены на 15 языков
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Да. Причем принципиальные. Оговорюсь: я застала читающую публику позднего Советского Союза, будучи частью самой этой публики. А сейчас оказалась по другую сторону баррикад. Теперь я чаще смотрю на читающую публику не изнутри, а извне, например на презентациях своих книг. Некоторое искажение взгляда возможно, но у меня создается впечатление, что последние лет пятнадцать тут многое изменилось. Скажем, абсолютное большинство российской читающей публики совершенно забыло о том, что художественная литература пишется не ради сюжета. В поздние советские времена эту «глубокую» мысль никому не надо было объяснять. Мы понимали, что в литературе существуют более глубокие пласты, нежели сюжет. Скажем, «Женщина в песках» Кобо Абэ – это не «роман про любовь». Позднесоветская читающая публика понимала, что сюжет бывает обманчив, надо копать глубже, и тогда, возможно, откроется нечто куда более важное, чем видится на первый взгляд. Нынешняя читающая публика, за редким исключением, этой «тайны литературы» не знает. Такое вот новое варварство.

– Некоторое оглупление произошло, так?

– Мне бы не хотелось ставить вопрос так. «Варварство» – не оглупление. Глупость – это отсутствие потенциала. Здесь другое. Понимаете, для погружения в гуманитарную традицию, частью которой является литература, требуется личное усилие, которое мы в свое время предпринимали, чтобы вырастить в себе квалифицированного читателя. Во времена моей и вашей молодости, прежде чем стать писателем или поэтом, было принято прежде всего сделать из себя читателя. А это немалые усилия. Настоящий труд. Нынешние «варвары» – сейчас я говорю не только о литературе, а вообще о жизни – прилагают немалые усилия, пытаясь «завоевать мир». Но, как правило, их усилия направлены вовне. Боюсь, мало кто понимает, что – даже если, говоря современным языком, позиционировать себя как товар на рынке – в интеллектуальной области интересен только эксклюзивный товар. В противном случае все ваши усилия рано или поздно разобьются. Эксклюзивность можно выработать, только обращаясь внутрь себя…

– «Что пользы человеку, если он приобретет весь мир, а душу свою погубит», кажется, это так называется…

– Да. Именно так…

«Лавра»

– Кстати, об этой евангельской максиме: один из ваших романов – «Лавра» – посвящен православной среде, причем профессиональной, скажем так, православной среде. С чем это связано?

– Мой первый муж был священник. Я вышла замуж, родила старшую дочь, а потом уже поступила в Финэк. Муж начал преподавать в Духовной академии. И одновременно стал личным переводчиком сперва митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима (Ротова), а потом Кирилла, будущего патриарха. Позже стал протоиереем, служил в Никольском соборе. Я очень хорошо знала эту среду, что и позволило мне написать роман.

– Так вы, получается, бывшая попадья, матушка?

– Это как с КГБ – «бывших» не бывает. Некоторые друзья моей старшей дочери, связанные с церковью, до сих пор обращаются ко мне «матушка Елена».

– Вашего первого мужа звали Чижов?

– Да, отец Андрей Чижов.

– Значит, он был вместе с Никодимом (Ротовым) на интронизации Папы Римского Иоанна Павла I? Это же первый случай в истории, когда православный иерарх присутствовал на интронизации папы римского, да?

– Боюсь ошибиться, но насколько я знаю, да.

– Так ваш муж был и свидетелем смерти Никодима (Ротова)? Никодим ведь умер от сердечного приступа во время этой церемонии?

– Нет. Это легенда. Несколько театральная. Владыка Никодим действительно умер в Риме, но утром, во время аудиенции у Папы. Ему стало плохо с сердцем. Что породило множество конспирологических слухов. Я хорошо помню, что тело привезли в двойном гробу, цинковом внутри, дубовом снаружи. В Лавре было отпевание. Католики прислали двоих кардиналов. Служба продолжалась шесть часов. Нынешний патриарх, в те времена любимый ученик Никодима, произнес изумительную речь. Прекрасную, мудрую.

Проблемы писателя

– Современные писатели в России сталкиваются со многими проблемами. Вы, например, сказали, что, когда ушли из бизнеса и занялись писательством, были просто в нищете…

– Самые трудные времена пришлись на нулевые годы, когда мои романы публиковала «Звезда», но я еще не получила «Букера». Это потом мои книги начали издавать вполне приличными тиражами, пошли переводы на иностранные языки, театральные постановки. В общем, не богатство, но более или менее спокойное материальное существование, особенно по сравнению с прежней нищетой. В которой мне винить некого. Я хотела писать и пошла на все сознательно. Много лет сидела и писала.

– Какая самая главная и самая болезненная проблема у писателя в России?

– Только внутренние проблемы. Только. Я совершенно искренно полагаю, что основное и главное совершается у нас внутри. 20 лет я писала стихи в стол. Потом 10 лет печаталась только в журнале «Звезда». У меня не было ни единой книги. Конечно, это было горько, но не до такой степени, чтобы ставить эту проблему во главу угла. Вот если моя способность писать «отключится», для меня это будет большим горем. Все остальные писательские проблемы несущественны. Если, конечно, не говорить о страшных тоталитарных временах, когда людей, и отнюдь не только писателей, просто убивают. Но сейчас я выношу это за скобки. Как-то неловко сравнивать нашу теперешнюю жизнь
с 30-ми годами, даже с 50-ми. Всуе не стоит говорить о таких вещах. Все проблемы писателя внутри – в душе или в голове. Но важно еще терпение. Писатель должен быть очень терпеливым человеком.

– Как бы вы оценили состояние дел в современной российской литературе?

– Отличное состояние. Замечательное. В нашей литературе работает большое количество людей, которые застали позднесоветское время, так что им и тематически, и семантически есть на что опираться. Они понимают, что такое текст, что такое слои текста, понимают, как это все устроено. Обладают литературным вкусом и – не побоюсь этого слова – погружены в гуманитарную культуру. А с другой стороны, в российской художественной литературе пока что (не хочется сглазить) нет цензуры. Можно делать то, что считаешь нужным. И это, если сделано хорошо, рано или поздно опубликуют. Я довольно много читаю иностранной литературы  и должна сказать, что современная русская литература не отстает от мировой. Впрочем, у нашей литературы есть свои особенности. Русские писатели – такова традиция – глубоко переживают этическую сторону жизни. Мне кажется, это вообще самое важное в русской литературе, то, что делает ее трагической и глубокой. Что касается формы, я думаю, нынешние российские писатели по формальным признакам никак не уступают тому, что делает… да хоть Бегбедер, хоть Йен Макьюэн. В общем, о литературном провинциализме России говорить не приходится.

– Не кажется ли вам, что литература, которая традиционно занимала в России первое место в сознании общества, сдвигается на периферию?

– Ну, знаете, если говорить о тиражах Пушкина или даже Достоевского, вы вынуждены будете признать, что отнюдь не весь народ-богоносец читал святую русскую литературу, как ее назвал Томас Манн. ХХ век, вопреки распространенному мифу, не сильно изменил пропорциональный расклад. Приобщение к русской классической литературе в советское время в значительной степени было внешним. Оно было навязано государством, что, кстати говоря, не так уж и плохо. Хорошо, когда государство внедряет в своих подданных ощущение: «Война и мир» – важная книга.

Работники издательств, с которыми я имею дело и у нас, и на Западе, замечательные люди. Вовсе не акулы капитализма. И сложности у них такие же, как у нас

Но гуманитарная культура не та область, к которой по-настоящему могут быть приобщены десятки миллионов. Кстати, крах советского проекта, насильственного культуртрегерства, к тому же в значительной степени идеологизированного, случился и в области культуры. Видимо, в обществе все же есть какие-то более универсальные вещи, которые касаются всех. Должны касаться. Например, правовые основы. Или социальные институты. Гуманитарная культура (мы возвращаемся к тому, с чего начали) требует сильнейшего личного напряжения, внутреннего. Рискну сравнить это с большим спортом. Никому не приходит в голову, что все должны профессионально бегать на лыжах или прыгать в высоту. Прочесть глубокую серьезную книгу куда труднее, чем посмотреть по телевизору футбольный матч. Да простят меня любители футбола. И все-таки я не чувствую, что наша литература, в отличие, скажем, от экономики, летит в тартарары. Когда моя любимая учительница, о которой я написала роман «Крошки Цахес», слышала разговоры о конце истории, или литературы, или театра, она всегда говорила: «Как странно, не правда ли? Все это существовало веками, а при нашей жизни вдруг закончилось?» Для меня это тоже пустая болтовня.

ПЕН-клуб и privacy

– Кроме того что вы писательница, кандидат экономических наук и матушка, вы еще директор петербургского ПЕН-клуба. Что это за организация и в чем специфика ее деятельности в России?

– Это международная писательская организация с правозащитным уклоном. Согласно Хартии международного ПЕН-клуба, мы должны защищать людей пера, если они из-за своей писательской деятельности оказались в сложном, мягко говоря, положении. Если их преследуют за писательскую деятельность. Скажем, дискриминируют. Разумеется, это не значит, что если писатель обчистит торговую точку, как великий французский поэт Франсуа Вийон, то ПЕН-клуб обязан будет его «отмазать». Речь идет исключительно о писательской деятельности.

В России существует московский ПЕН-центр и региональные ПЕН-клубы – петербургский, калининградский. Был владивостокский, но, насколько я знаю, теперь уже нет. По российскому законодательству петербургский ПЕН-клуб является самостоятельной организацией, а не отделением московского ПЕН-центра. Российская специфика? Ну, какая специфика… Например, закон об иностранных агентах. Когда его приняли, все общественные организации, даже те, кто, как мы, не получает никаких денег из-за рубежа, пришли в некоторый ужас. Мы-то знаем, что такое наша родимая правоприменительная практика.

Сейчас Дума проголосовала за уточнения, вроде бы разъясняющие понятие «политическая деятельность». Но, как бы то ни было, такие вещи мешают спокойно жить и работать. От Союза писателей мы отличаемся, в частности, тем, что члены нашей организации, во всяком случае в теории, не должны занимать высокомерную позицию, дескать, я гений, а потому выше всякой общественной жизни. Хартия международного ПЕН-клуба, частью которого мы все являемся, такой позиции не предполагает.

– У вас есть литературные учителя или вы литературный self-mademan и вам некого помянуть добрым словом?

– У меня было очень много учителей, и не только литературных. Не хочется показаться нескромной, но я умею выбирать себе авторитеты в жизни. По счастью, такой выбор у меня был. Жизнь сводила с глубокими, умными и замечательными людьми. Но мне не хотелось бы их сейчас называть. Тем более что имена большинства из них мало что скажут читателям. А самое главное в том, что при всей моей доброжелательности к людям, я человек очень закрытый. Privacy для меня дело святое.

Никита Елисеев

В печатной версии название статьи — «Только внутренние проблемы» (журнал «Управление бизнесом», № 29, июнь 2016 г.)

Похожие сообщения

Добавить комментарий

Наверх
X