Принципы и действительность: о задачах музеев и их решении

Дата Май 16, 16 • Есть комментарии

Нина Попова: мне всегда нравился в музеях диалог, но не пропагандистский монолог В 1989 году в Санкт-Петербурге был создан музей Анны Ахматовой. С той поры он существует не...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №28, Культура и искусство, Наши спикеры » Принципы и действительность: о задачах музеев и их решении

Нина Попова: мне всегда нравился в музеях диалог, но не пропагандистский монолог

В 1989 году в Санкт-Петербурге был создан музей Анны Ахматовой. С той поры он существует не только как музей, но и как настоящий активно действующий культурный центр. Мы поговорили с создательницей и директором этого музея Ниной Поповой о музейных проблемах и не только.

– Вы фактически с нуля, в очень непростые годы…

– … в хорошие годы, можно я так скажу?

– Ладно, в очень непростые, но хорошие годы создали музей Анны Ахматовой. Как вам это удалось?

– Пришла сюда ввиду некоего жизненного тупика. До февраля 1989 года работала в музее Пушкина на Мойке, 12. Там был своего рода кризис, творческий, профессиональный – для меня, во всяком случае. Была новая экспозиция, которую мы делали после реставрации всего здания. Казалось, что наша небольшая группа, пять человек, внесла в эту экспозицию очень важные вещи. Например, там был такой коридор, в котором стояли не проданные Пушкиным тома «Истории пугачевского бунта» и журнала «Современник». Примерно 4000 экземпляров книг, каковые не были востребованы тогдашними читателями, поскольку совершенно не интересны им были пушкинские исторические размышления о том, что впереди у нас мятеж и что нам нужны реформы. И какие реформы нам нужны и что нам предстоит: Петр или Пугачев? Пушкину это было важно, а его тогдашнему читателю абсолютно нет. История последних лет Пушкина – это ведь не только история любовного треугольника – а когда царь подключился, то и четырехугольника, – это несколько более сложная история. Нам казалось необходимым это показать. Но это не было принято нашими коллегами по музею Пушкина. Кроме того, вызывал общественное сопротивление сам принцип реставрации здания на Мойке, 12. И я, кстати, не могу не разделить это возмущение. От здания осталась одна коробка, все нутро было выпотрошено и полностью заменено.

Мой идеал музейного работника? Открытый, размышляющий человек без кондовости и жутких идеологем, без стремления, чтобы все было по полочкам (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Мой идеал музейного работника? Открытый, размышляющий человек без кондовости и жутких идеологем, без стремления, чтобы все было по полочкам
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Все это сплелось в один клубок, и я поняла, что больше там работать не могу. Меня оттуда (говоря высоким штилем) исторгли. Я была тогда заведующей музеем-квартирой Пушкина. Директором была другая женщина, с райкомовским прошлым. Ей хотелось, чтобы в музее было все гладко и славно. Ей не хотелось защищать наши концептуальные ходы и входы – право же, необходимые, потому что после реставрации никто не мог воспринимать этот дом как подлинный дом Пушкина и его семьи.

И в самый разгар этого моего кризиса, этого моего тупика, пришедшегося как раз на эпоху гласности, Бэлла Рыбалко, директриса музея Достоевского, пригласила меня в создаваемый музей Ахматовой. Я пошла сюда, фактически ничего не зная о самой Ахматовой. Но было у меня какое-то ощущение (мне тогда было 49 лет, извините за подробности), что я могу еще что-то сделать. Позднее выяснилось, что тот опыт бития, какой был у меня в музее Пушкина, чрезвычайно важен, потому что он заставляет шевелить мозгами. А еще почему-то то время, время перестройки, для меня оказалось хорошим. Никто в Управлении культуры не то что не гаркнул: «Мы не позволим вам экспериментировать!» – но даже не заглянул в тематико-экспозиционный план, ни одной цитаты не проверил и никогда сюда не сунулся. Нас никто не цензурировал. Свобода… И с этой свободой я тоже пережила открытие. Такого у меня до той поры в жизни не бывало. Я вдруг поняла, что за свободой встает для меня второе слагаемое: я отвечаю за людей, с которыми работаю, за музей, который мы вместе делаем, за то, как этот музей будет понят или не понят городом, страной, за то, как мы будем двигаться. Вот свобода и ответственность – это чрезвычайно важные для меня переживания 80–90-х годов. Прежде ведь была винтиком некоей системы с райкомовской дамой во главе. Так что для меня перестройка – особая эпоха жизни, и я очень ей благодарна.

Как делали музей? Криво-косо поначалу. Не очень зная Ахматову. Подбирая сохранившиеся вещи. У нас был список адресов, друзей, детей друзей, куда можно было прийти и что-нибудь попросить. А оказалось, что ничего просить особенно не нужно. Все, связанное с Анной Ахматовой, лежит и ждет нас десятилетиями. Потому что друзья и дети друзей знают, что была допущена чудовищная несправедливость по отношению к Ахматовой, что это не может быть навсегда, что когда-нибудь кто-нибудь очнется и скажет: «Простите нас, пожалуйста, Анна Андреевна». Поэтому все наши будущие экспонаты лежали готовые. Их просто снимали с антресолей и передавали нам. Это тоже было для меня открытие России. Поэтому я так благодарна всем тем обстоятельствам.

Незамеченная дата

– Конечно, в музее Ахматовой была отмечена полувековая дата ухода поэта, 5 марта 1966 года. Как вы думаете, почему эта дата оказалась фактически не замечена современной Россией?

Николай Гумилев и Анна Ахматова с сыном Львом. 1914 год (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Николай Гумилев и Анна Ахматова с сыном Львом. 1914 год
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Для меня это тоже вопрос. Думаю, что перевесило другое 5 марта – смерть Сталина. Возникли какие-то движения трудящихся в сторону несения цветов, портретов к Кремлевской стене. Это закрыло такую дату, как смерть Ахматовой. Хотя тут-то и надо было сказать про надежды Ахматовой: одна половина России, сидевшая, встретится с той половиной, что не сидела, и обе посмотрят друг другу в глаза. Никто никуда не посмотрел в тот день. Эту дату не забыли, ее задвинули, чтобы у людей не возникло контекста, почему эту дату стоит вспомнить. Некая прямолинейность сознания. Что про 50-летие смерти Ахматовой забыли – это странно или страшно. Не думаю, что тут был злой умысел. Не то чтобы изменилось к ней отношение в общественном сознании – оно не стало лучше, оно не стало сложнее. Но уважительность к Ахматовой сохраняется.

– С середины 60-х жизнь повернулась к Ахматовой лицом, и это закончилось ее триумфальным входом в культуру. В одном только Петербурге четыре памятника Анне Ахматовой…

– Один другого хуже… Я люблю наш, который стоит во дворе Фонтанного дома. Не потому, что он наш – просто в нем нет претензии на фигуративно-скульптурное, пафосное воплощение. Тень на камне – и все. И эта тень сопрягается со стихами. Это я понимаю. А когда она стоит на набережной напротив Крестов в непонятной мне позе – не понимаю. Второй ужасный памятник на улице Восстания, напротив гимназии, тоже не очень понимаю – к чему он и зачем? А четвертый где?

– Во дворе филфака университета.

– Памятники – они же ничего не значат. Ну, памятник, ну, стоит или сидит. Неважно…

– Как сама Ахматова отнеслась бы к этим памятникам?

– Она была человеком исключительно иронического склада ума. Мы не до конца слышим ее саркастическую интонацию по отношению к самой себе. Есть замечательный польский филолог Адам Поморски, который издал на польском языке книжку, переведя все стихотворения Ахматовой. Он совершенно верно написал: Ахматову надо начинать читать с конца. Он в зале у нас во время ахматовской конференции спрашивал: «Кто читал «Энума Элиш. Там наверху», последнюю драму Ахматовой?» Поднялись четыре руки. И он же произносил зацитированное до дыр «Я на левую руку надела перчатку с правой руки», говоря, что это же ирония, насмешка, сарказм! Вот этого ахматовского сарказма мы не слышим. А она была очень жестким в этом смысле человеком и поэтом, который не просто бы смеялся, а издевался над этим всем. Из дневника ее видно, что она очень хорошо понимала и не принимала фальшь и стереотипы массового сознания. А все эти памятники – массовка. Она этого не любила.

– Вы за эти годы много занимались биографией Анны Ахматовой. Что вам кажется самым важным в этой биографии, ключевым?

У Льва Гумилева была неутоленная память об отце, которого ему так не хватало, которого он так любил и чтил

– Все, что связано с расстрелянным Николаем Гумилевым. Она ведь была не просто саркастическим человеком, она была человеком, постоянно себя анализирующим. Очень важен в ее самоанализе момент, когда она начинает понимать, что была большая стерва, когда они с Гумилевым жили вместе. И тогда появляется чувство вины перед ним. Есть чувство вины каждого живого перед мертвым – это понятно, это по-христиански. Но тут другое прибавляется. Она чувствует, что перед Гумилевым виновата. Вот она ищет его могилу. В эту советскую, атеистическую жизнь вводит понятие: могила праведника, могила поэта – достояние страны. Умерший человек, у которого нет могилы, – некое искажение нормы. Это мне в ней очень дорого. Вроде простой посыл, но то, что она выкрикивает этому варварскому миру: «Не может быть так, не должно быть так!» – и всю свою жизнь пытается это вернуть, найти, обозначить, – это я в ней очень ценю. Это великий ход. Искупление своей вины соединяется с картиной всей этой искаженной жизни, которую необходимо откорректировать, хоть в чем-то исправить. При том что ее никто не слышит. Гумилев – политический преступник для советской власти, даже имя его упоминать нельзя. Но Ахматова выше этого. Можно, нельзя, но поеду в Бернгардовку и буду искать. Отсюда и ее статья о Пушкине, который ищет могилу казненных декабристов на Голодае.

Другие музеи

– Помимо музея Ахматовой вы и ваши сотрудники открыли еще один музей на Коломенской, музей сына Анны Ахматовой и Николая Гумилева, Льва Гумилева. Как это вам удалось в другое, но тоже непростое время?

– Бог помог, так это называется. Наталья Викторовна, вдова Льва Гумилева, просто подарила петербургскую квартиру Льва нашему музею. Она человек московский, живет в Москве. На ней «висела» эта двухкомнатная квартира в Петербурге. А что с ней делать? Ей захотелось сделать из этого музей. Она подарила квартиру городу, город благополучно передал квартиру нам. Усилие было только одно: юридически правильно оформить все документы и сделать так, чтобы музей работал. Учтите: это музей, а не научный центр по изучению и пропаганде творчества Льва Гумилева. Поэтому мы сделали там экспозицию, посвященную памяти его отца, что для нас важно, посвященную «таганцевскому делу». Единственный знак того, что это было в нашем городе. И, разумеется, мы сделали экспозицию, посвященную жизни самого Льва Николаевича. Мы бы не хотели, чтобы этот музей занимался пропагандой взглядов Льва Гумилева. Для этого есть другие организации, и их немало. Нам важно было другое, более сложное: отец и сын.

– Хорошая экспозиция. Такой уходящий или ушедший быт советского интеллигента или интеллектуала 60–70-х годов ХХ века…

– И помимо быта – что еще в затылке, в памяти у этого интеллигента живет. Ведь была у Льва Гумилева неутоленная память об отце, которого ему так не хватало, которого он так любил и чтил. Вот это важно. Тогда получается в каком-то смысле вообще русская история.

– А как продвигается дело с созданием музея Бродского?

– Плохо продвигается. Вернее, не продвигается вообще. Тут целый клубок проблем. В 1989-м, когда открылся музей Ахматовой, осенью того же года литератор Яков Гордин передал нам библиотеку Бродского. В музей Ахматовой вещи Бродского пошли буквально с первого дня жизни нашего музея. Сейчас у нас собрание: 4200 экспонатов, связанных с Иосифом Бродским, младшим другом и, можно так сказать, учеником Анны Ахматовой. В том числе два кабинета Бродского. Один из Нью-Йорка, второй из его профессорского дома в Массачусетсе, в Саут-Хедли, где он преподавал в женском колледже Маунт-Холиок.

Во дворце графа Шереметева на Фонтанке, более известном как Фонтанный дом, в 1989 году был открыт музей Анны Ахматовой (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Во дворце графа Шереметева на Фонтанке, более известном как Фонтанный дом, в 1989 году был открыт музей Анны Ахматовой
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Обращение в сторону музея Ахматовой, который будет заниматься музеем Бродского, давно существует. И мы не против. Параллельно с этим лет двадцать тому назад друзья Бродского создали фонд музея Бродского. Александр Иванович Бродский, отец поэта, умер в 1984 году, и когда началась приватизация квартир, стало понятно, что квартиру – не дай Бог – приватизируют. Вот тогда друзья Бродского спохватились, пошли в городское правительство, чтобы найти деньги на выкуп комнаты родителей Бродского. Выкупили эту комнату, пошли снова в правительство, нашли деньги, выкупили комнату, где жил Иосиф. И еще две комнаты из этой же коммунальной квартиры выкупили с помощью города и разных банков. «Альфа-банк», кстати, первым помог.

Четыре комнаты стали собственностью фонда музея Бродского. Частной собственностью частного фонда. А рядом соседка, у которой большая комната, 50 кв. м. Уезжать из этой комнаты ни за какие деньги она не желает. С председателем фонда, известным реставратором Михаилом Мильчиком, мы постоянно на эту тему разговаривали: как решится ситуация – уедет соседка, не уедет, что делать, если не уедет? В общем, в позапрошлом году комитет по культуре сказал нам: «Задача – к юбилею Бродского открыть экспозицию». Задача непростая. Поскольку территория находится в ведении жилого фонда, открывать музей в таких условиях – чушь собачья, так не бывает. Передать это в нежилой фонд – значит «разобраться» с соседкой. Но она, как я уже сказала, уезжать из своей комнаты ни за какие деньги не желает, хочет жить здесь, и точка.

Михаил Мильчик нашел вариант. Поставили перегородку в коридоре. Однако ему все это очень не нравится. Он хочет, чтобы если уж будет музей, то все – так, как было при Бродском, чтобы посетители входили по главной лестнице. А комната соседки как раз у главной лестницы. Наше предложение – входить в музей по черной лестнице и использовать то, что есть, – четыре комнаты. Черт с ним, что по черной лестнице, – когда-нибудь и это разрешится. Но у Михаила Мильчика этот вариант не вызывает согласия. Он мне всегда говорил, что исторически так будет неправильно.

Когда дело стало приближаться к юбилею, решили ходить по черной лестнице и по возможности отделить соседку. Деньги пошли на укрепление перекрытий, поскольку поползли балки на первый этаж, поползли балки с третьего этажа. Мы все-таки нашли компромисс: на день рождения Иосифа Бродского сделали временную экспозицию, внеся туда арт-объекты, потому что на стенах в этой квартире грибок: подлинники туда внести нельзя. Можно искать что-то промежуточное, компромиссное, что не пострадает.

Я люблю памятник Ахматовой во дворе Фонтанного дома. Тень на камне - и все. И эта тень сопрягается со стихами (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Я люблю памятник Ахматовой во дворе Фонтанного дома. Тень на камне — и все. И эта тень сопрягается со стихами
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

А дальше… Понимаете, юридически это не наше пространство, оно принадлежит фонду музея Бродского. Фонд передать его городу не хочет. Поэтому город не может дать нам задание делать музей. Вот он – тупик. Мы ушли из помещения. И я кое-что поняла. Вернее, еще раньше поняла. Представления о том, каким быть музею Бродского, у музея Ахматовой и у фонда музея Бродского принципиально разные. Нам говорили: «Надо покупать в комиссионке типологическую кровать, двуспальную. Надо покупать типологически точный буфет, такой, какой был». Я категорический противник того, что надо делать музей поэта, строя его на типологии. Тем более такого поэта, как Бродский, который не выносил ничего типологического, ничего типичного. У меня это вызывает профессиональное несогласие.

Мне больше по душе тот язык, который был предложен нашей группой: создание условного образного пространства. Написать стихи Бродского на стене. Вместо тахты – типологической, похожей на ту, на которой он спал, – поставить сбитый из досок топчан. Привезти выброшенную ванну, налить в нее воды, положить туда фотографии. Напомнить, что отец Бродского был профессиональным фотографом. Да и Бродский в ссылке некоторое время работал фотографом. Повесить красную слюду. Чтобы, с одной стороны, некий след печатания фотографий, а с другой – красный, советский, кондовый свет. Для меня это тот язык, которым надо говорить о поэте, особенно таком поэте, как Бродский.

В общем, мы методологически разошлись. Я вышла из правления фонда музея Бродского в августе прошлого года. Все еще обострилось потому, что возникли новые обстоятельства: пожарники запретили ходить по черной лестнице. Так что мы раскланялись с фондом и расстались. Как выходить из положения, я не знаю. Коллекция экспонатов у нас. Естественно, в выставочном зале музея мы будем делать выставки, используя подлинные вещи. А подлинное пространство – у фонда.

– Помимо собственно музейной работы вы занимаетесь выставочной, презентационной: в музее проходят концерты, спектакли, презентации книг, демонстрации фильмов. По какому принципу подбираете книги, фильмы, художников?

– Особого принципа подбора нет. Выбираем те или иные, позвольте применить терминологию, арт-объекты после коллегиального обсуждения: интересны, не интересны. Если интересны, то чем? Для меня за всем этим стоят вопросы: для кого это, к кому обращено? Самой интересной в последнее время для меня была работа с подростковой аудиторией. С Яной Туминой, режиссером Большого театра кукол, мы сделали выставку и спектакли, которые провоцировали (вообще-то, все настоящие выставки провокативны) на разговор с подростками о том, зачем они, кому они нужны? Это было хорошо, потому что музей должен быть обращен к молодым и делать его должны молодые ребята. Поэтому я и говорю: коллегиально. Основной возрастной контингент – 30-летние. Они знают, про что, они знают, про кого, они знают, в чем проблема. Так и делаем. Какие-то программы делаем для людей старшего поколения, интересующихся литературой, вместе с редакцией журнала «Звезда», поскольку понимаем, что у журнала нет соответствующего пространства.

– Вы начинали работать в музее при советской власти, работали в перестройку, в 90-е, работаете сейчас. Чем в музейном отношении отличаются эти времена?

Анна Ахматова жила в Фонтанном доме 25 лет - с 1927 по 1952 год (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Анна Ахматова жила в Фонтанном доме 25 лет — с 1927 по 1952 год
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– При советской власти все было очень жестко. Инспектор из отдела культуры ходил слушать экскурсии с идеологической точки зрения. И вот этот инспектор «сидел внутри» у каждого директора. В 1989-м это ушло, а сейчас не пришло. Сейчас я больше боюсь не начальников. Они не трогают, есть степень доверия. Они же понимают, что я не поведу музей на баррикаду и сама на площадь не пойду, поскольку знаю, что за мной стоит 66 человек, штат моего музея. Я боюсь только доносов. Вот это теперь новая (или старая новая!) форма истребления культуры – «инициатива снизу». Донос статистического среднего человека, которому что-то может показаться искажающим, нарушающим или несоответствующим.

Это новация нашего периода. Я помню последнюю «Ночь музеев», в первый раз за все последние годы. Во время экскурсии возник некий мужчина, который сказал: «Ну, это вы преувеличиваете, что, дескать, Жданов ее гнобил, да все у нее было хорошо». В первый раз такой голос из народа раздался. «Голос из народа» как опасность нынешней жизни я ощущаю. Помните историю с конфискацией сборника статей Яна Новака-Езераньского, изданного в России польским институтом? Какой-то даме показалось, что в книге имеет место быть экстремизм. Она написала заявление, и весь тираж был арестован. До сих пор лежит в отделении полиции. Это симптом нового времени. Если завтра такой тетеньке что-нибудь не понравится в нашем музее, не знаю, что будет. К сожалению или к счастью, жизнь так устроена, что никаких повторов один к одному не бывает.

– Нельзя войти дважды в одну и ту же реку, да?

– Нет, река-то та же, но поворот другой, извив другой. Вода та же – пороги другие.

Зарубежные музеи и идеалы

– Вы бываете в зарубежных музеях, как там поставлена работа? Что из тамошнего опыта хотелось бы перенять нам, а что и хотелось бы, да, увы, невозможно?

– У нас есть диплом Европейского музейного форума, это была огромная школа. Есть Международный совет музеев, ICOM. А есть Европейский музейный форум, который создан журналистом BBC Кеннетом Хадсоном в пику, честно говоря, по-советски структурированному ICOM. Туда приглашаются люди, создающие музеи, создавшие музеи, и перед ними ставится один вопрос: почему без вашего музея не могут жить мировая культура и человечество? Отвечать нужно в течение 5 минут по-английски. Мы сделали новую экспозицию, к нам приехали два эксперта, а потом мы поехали и объяснили, почему без нашей новой экспозиции обеднеет культура человечества. Вот это мне очень нравится. Это то, что дают европейские музеи.

Фрагмент экспозиции "Американский кабинет Бродского" в Фонтанном доме (Чтобы увеличить, кликните на фото)

Фрагмент экспозиции «Американский кабинет Бродского» в Фонтанном доме
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Но сейчас и там происходят изменения не в лучшую сторону. Мы недавно вернулись из Польши. Очень сильна национальная, чтобы не сказать националистическая идея. Снова идеология, понимаете… Очень интересные экспозиции. В Польше всегда были интересные экспозиции. Они удивительно умеют превращать слово в пластические образы. В этот раз мы осмотрели 21 музей за восемь дней. Очень интересные приемы, мультимедийные, интерактивные, чтобы человек думал, соображал, но как-то… жестковато. Повторюсь, очень сильная идеологическая нагрузка.

Мне всегда нравился в музеях диалог, но не пропагандистский монолог. Ведь каково представление о музеях, особенно в России, и небезосновательно, кстати? Музей – это собрание девушек и дам, клубок подруг, среди которых склоки, интриги. Небезосновательное суждение, особенно для музеев под жестким идеологическим диктатом. Помню, я начинала работать в Ясной Поляне и мне директор музея Толстого сказал: «Знаете, когда я приехал сюда работать, был только пустой директорский кабинет и шкафы. Все шкафы заполнены папками с доносами сотрудниц друг на друга, и полное собрание сочинений Ленина. Это то, что я получил в наследство».

Просто надо заниматься делом и помнить главное: для чего, кому и про что.

– Есть для вас некий идеал литературного музея, вымечтанный или существующий?

– Я видела в Англии музей Джейн Остин. Под Лондоном, в деревне Чоутон, где она прожила последние восемь лет и написала «Мэнсфилд-парк», по-моему, лучший свой роман. Это было очень интересно. Музей ведь еще и театр, игра. Когда директор музея вынимал из своего кармана письма Джейн Остин (потом-то мы понимали, что эта ксерокопии), впечатление срабатывало. Ситуация – историческая, психологическая – восстанавливалась. Он рассказывал нам, как из жизни Джейн Остин рождались ее тексты, о том, что было на конюшне, что было в соседней комнате. Вот это я очень люблю. Не то чтобы это идеал, но какой-то импульс, толчок к размышлению. А идеал? Не знаю. Может, его и нет…

– А некий идеал музейного работника есть?

– Открытый, размышляющий человек, которому интересно было бы поговорить, узнать что-то. Человек без кондовости и жутких идеологем. Без стремления, чтобы все было по полочкам: первое – второе – двадцатое…

– В жизни вы встречались с таким идеалом или хотя бы приближением к нему?

– Я очень дружила и дружу с бывшим директором Музея кино в Москве Наумом Клейманом, которого выгнали два года тому назад. У него была идея, огромная, просветительская: открыть молодым людям мировой кинематограф. Во многом ему это удавалось. Клейману хотелось, чтобы люди приходили в музей и размышляли, говорили, спорили. У него этому учились. Он восстановил два фильма Сергея Эйзенштейна – «Бежин луг» и «Да здравствует Мексика». По-разному к нему относились, как ко всякой яркой личности. Фондовики его не любили. Говорили, что он ничего не понимает в фондохранении. Но для меня все это не важно. Для меня важна степень диалогичности с людьми, для которых все это делается. Вот такое приближение к идеалу.

– Был ли в вашей жизни учитель музейного дела?

– Отдельного человека нет. Собирательный, если можно так выразиться, образ. В Ясной Поляне хранителем работал Николай Пузин. Литературоведению меня учила Елизавета Куприянова, которая была прекрасным исследователем, умевшим толковать поэтику Льва Толстого. Собственно путь мой музейный начался с Ясной Поляны. Я там была недолго, но это было главное мое музейное воспитание.

Я категорический противник того, что надо делать музей Бродского, строя его на типологии. Мне больше по душе создание условного образного пространства

Еще прекрасные были эрмитажные люди. Татьяна Соколова, заведующая отделом русского
искусства в Эрмитаже. Ах, какие там были прекрасные люди, тогда, в 60-е… Как Татьяна Михайловна мне рассказывала про ритм колонн Зимнего дворца! Почему Растрелли их именно так расставил? Потому что их восприятие рассчитано на определенное движение зрителя: на движение пролетки, экипажа, кареты. Иной ритм – не быстрый, как сегодня, в автомобиле, не медленный, как пешком, а из окна кареты. Она мне говорила про анфилады в Зимнем дворце: «Это  же кинематограф! Каждая комната – следующий кадр…» Это, кстати, понял и постарался воплотить Александр Сокуров в «Русском ковчеге», он же недаром снял фильм об Эрмитаже без монтажных склеек – одним движением камеры.

Был такой архитектор Василий Савков. Реставратор. Я забыть не могу, как он меня водил по Петергофу. Учили меня не впрямую «музейные» люди. Все-таки профессия музейная – она на пересечении всех гуманитарных знаний. Если у тебя нет открытости, способности к пересечениям, то ты так и будешь под колпаком музейным, и все твои люди будут под тем же колпаком. Музей – это место взаимодействия. И в моей долгой жизни таких людей
было много.

– Как вы оцениваете работу Министерства культуры в отношении музеев?

– Никак не оцениваю. Ничего нынешние начальники не понимают в работе музеев. Все они под грузом каких-то нелепых идеологических конструкций. Я с ними никакого общения не имею. Не вмешиваются – и хорошо. То, что я слышу из уст наших начальников, меня ужасает.

– Если бы вы были министром культуры, какую ключевую проблему в музейном деле выделили бы сразу?

– Во-первых, я не буду министром культуры. Во-вторых, что гораздо важнее, я не хочу быть министром культуры. А какая музейная проблема ключевая? Та, о которой я говорила. Как сделать так, чтобы музеи были востребованы, чтобы люди шли в музеи и получали ответы на какие-то важные, сущностные вопросы. Как помочь музейщикам сделать так, чтобы их музеи были живыми, интересными и необходимыми.

Мне была необходима Ясная Поляна, мне было необходимо, чтобы то, что в толстовском тексте, и то, что въяве, просвечивало бы одно сквозь другое. Мне это заменяло дом. Мое понимание дома. Как сказал мне однажды пан Поморски про Лермонтова, «у него есть чувство оскорбленной Родины». Я ведь живу в этой стране, и я ее очень люблю через литературу, через культуру. Когда эту страну, мою страну, превращают в идеологическую жвачку, во мне что-то бунтует. Потому что ее – открытую, объемную, проблемную, где ставят сложные вопросы, – превращают в плоскую пошлость.

– В недавнем выступлении Александр Сокуров сказал, обращаясь к молодежи: «Если у вас есть возможность, то уезжайте. Получайте хорошее техническое образование и тогда можете вернуться. Только не гуманитарное, гуманитариев здесь и без вас хватает!»

– Не могу с ним согласиться. Категорически возражаю. Мои друзья уезжали в разные времена, еще в конце 80-х. И когда они уезжали, мне было страшно. Вырывался кусок живой ткани из того организма, который называется обществом. Вырвали – значит, не сложится картинка целиком, не срастется. Не надо, чтобы уезжали. Нас и без того мало. А головы у нас есть. Может быть, я жуткая идеалистка, но все-таки сделать так, чтобы тебя слышали, можно. Наверное, с кинематографом сложнее, чем с музеями. Я не могу согласиться с Сокуровым по отношению ко всем нам, но, может быть, в том, что касается кинематографа, он и прав. Ему виднее.

Никита Елисеев

В печатной версии название статьи — «Принципы и действительность» (журнал «Управление бизнесом», № 28, май, 2016 г.)

Похожие сообщения

2 комментариев Принципы и действительность: о задачах музеев и их решении

  1. Великолепное интервью! Просто дух захватывает.

  2. Daria:

    Умная, честная, живая!
    Как мало сегодня людей с такими качествами

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Наверх
X