Валентин Громов

Мое дело – красота: Валентин Громов о творчестве

Дата Мар 3, 16 • Нет комментариев

Валентин Громов: мы ни на что не надеялись, просто жили и рисовали, потому что не рисовать не могли В конце 40-х годов в Петербурге, тогда Ленинграде, появилась удивительная...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №26, Культура и искусство, Наши спикеры » Мое дело – красота: Валентин Громов о творчестве

Валентин Громов: мы ни на что не надеялись, просто жили и рисовали, потому что не рисовать не могли

В конце 40-х годов в Петербурге, тогда Ленинграде, появилась удивительная компания художников. Позже их назвали «арефьевским кругом». Сами себя они называли «Орден нищенствующих живописцев». Александр Арефьев, Рихард Васми, Шолом Шварц, Владимир Шагин и Валентин Громов. В унылое соцреалистическое пространство они вторглись Монмартром, художественными открытиями импрессионистов и постимпрессионистов. Разумеется, вход в официальную живопись им был закрыт, это были первые андеграундные художники СССР. В живых из них остался один, Валентин Громов. Мы поговорили со знаменитым художником.

– Когда вы увлеклись живописью?

– В семь лет начал рисовать. Вот с той поры и рисую. Не могу сказать, что это влияние семьи.
Папа в торговле работал, мама – рабочая. Рисовал себе и рисовал. Конечно, родители хорошо относились к моему увлечению.

– Войну помните?

– Помню, но вспоминать не хочется. Отец на фронте был, а мы с мамой в блокадном Ленинграде. Всю блокаду – здесь. Выжили только потому, что мама в столовой работала. Остатки какие-то приносили, так и выжили.

В 1944 году пошел рисовать, во Дворец пионеров. Первым учителем был Соломон Левин, у него и Арех (Александр Арефьев) учился. И уже оттуда, вместе с Арефьевым, поступил в среднюю художественную школу (СХШ).

– Но в 1951 году вас оттуда исключили. За что?

– Рисовали не так, как надо было рисовать. У нас был такой переломный момент, на третьем курсе СХШ, тогда в Эрмитаже открыли третий этаж. Импрессионисты. А мы постоянно бывали в Эрмитаже. Мы ходили в библиотеку Академии художеств, брали там альбомы, но знать не знали про импрессионистов, увлекались старыми мастерами. Я брал альбомы Веласкеса, Арех – альбомы Гойи. И вот мы увидели сначала барбизонцев, Коро, а потом импрессионистов – Клода Моне, Ренуара, Дега. Это был перелом… Все равно как глаза открылись. Вот так надо смотреть, рисовать. Мы и стали так рисовать. Нас и выгнали. И в Академии мы не учились. Нечему нам там было учиться. Мы учились в Эрмитаже, у классиков и импрессионистов. Работали на разных работах, но главное – рисовали.

– Вы стали первыми андеграундными художниками России. На что надеялись?

Арефьевский круг

Громов: Первенство Александра Арефьева признавалось нами безоговорочно. Поэтому и книга про нашу компанию называется «Арефьевский круг»
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Ни на что не надеялись. Просто жили и рисовали, потому что не рисовать не могли. У нас была своя компания. Собирались, говорили об искусстве. Картины друг другу показывали. Рихард Васми. Он, кстати, не из СХШ. Шолом Шварц, Александр Арефьев, Володя Шагин, Родион Гудзенко. Но главным у нас был поэт, мы у него чаще всего и собирались. Роальд Мандельштам. У меня фотография есть. Он полулежит на кушетке, и наши картины развешаны. Он был очень болен. Костный туберкулез. Умер рано, в 1961-м. Нигде его не печатали. Первый раз напечатали в 80-х в Израиле. Он был гений, очень живописный поэт. Яркий. Писал стихи, как мы рисовали, а мы рисовали, как он писал стихи. «Битой жене карнавальные гранды снятся, // изящно хотят. // Гуси на Ладогу прут с Гельголанда. // Серые гуси летят…», или: «Сейчас привезут макароны! // На потных конях, а пока // в чугунной авоське балкона // озябшие спят облака», или: «…в переулке моем булыжник, словно маки в полях Моне».

Вот в квартире у Мандельштама и были наши выставки. Но, понимаете, время такое было. Приглашали только своих. Друзей. Точно рассчитывали, чтобы стукачей не было. Заходили и «официальные» художники, из Ленинградского отделения Союза художников, в частности Трауготы. Георгий Траугот помогал Арефьеву, его сын, Александр, тоже бывал на наших выставках. Но время было опасное. Я вполне понимаю, что Георгий Траугот не поощрял своего Шурика в этом отношении. Ленинград. Тут помнили, что началось после убийства Кирова. Ну и «дело врачей» грянуло, «ленинградское дело». Вполне себе представляю, что Георгий говорил сыну: «Они же все на учете. Возьмут кого-нибудь, спросят, кто к вам ходит, назовут тебя». А мы и в самом деле все были на учете. Сейчас мы с Шуриком дружим. Встречаемся, беседуем. Но тогда…

– Вы называли себя «Орден нищенствующих живописцев», кому принадлежала эта идея?

– Сложно вспомнить, да и идея-то простая. Мы же ничего не продавали. Просто рисовали, потому что не могли не рисовать. Работали на разных работах, чтобы прожить, а жили, чтобы рисовать. Такой вот орден. А какой же орден без иерархии? Первым и главным был Арех. Его первенство признавалось безоговорочно. Собственно, поэтому и книга про нашу компанию называется «Арефьевский круг».

Европа и живопись

– В середине 70-х Александр Арефьев эмигрировал во Францию. Как вы думаете, почему он не вписался в художественную жизнь Франции?

– Не знаю. Пил он тогда здорово. Он и уезжал-то абсолютно пьяный. Не успел приехать в Париж, попал под автомобиль. В клинике лежал, подлечился, выпустили. Умер от цирроза печени. У Арефьева был кризис, его время ушло. Он увлекся Филоновым. Это же свидетельство кризиса. Филонов не наш идеал. Вот посмотрите: у меня работа Ареха времен его взлета. 1949 год. Видите вот этот белый, мучнистый торс на мутной арене, внизу две ободранные кошки непонятно чем занимаются. Ну, какой Филонов? Это – Гойя. Белое пламя, а не Филонов. Арех тогда прочитал «Крошку Цахес, по прозванию Циннобер» Гофмана – вдохновился и нарисовал такую гофманиану.

– И каков ваш идеал?

– У каждого свой, но точно не Филонов. У Рихарда Васми идеалом был жираф.

Френологические композиции

Громов: В Академии мы не учились. Нечему нам там было учиться. Мы учились в Эрмитаже, у классиков и импрессионистов.
На фото картина из серии «Френологические композиции»
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Рихард говорил: «Вот зоопарк. Стоит жираф. Все на него смотрят. Поставь рядом с ним картину Перова, да любого передвижника, хоть Репина, никто и не заметит. А поставь рядом с жирафом картину Арефьева – все заметят. Жираф ее не вытеснит. Вот такой должна быть живопись – как жираф».

А моим идеалом всегда был чертополох. Только не тогда, когда он цветет. Он тогда слишком яркий, бравурный. А когда отцветает, когда остья обнажаются, цвет у него становится такой нежный, желтоватый. Я когда впервые увидел, как отцветает чертополох, сразу кинулся за бумагой. Стал его рисовать. У меня есть натюрморт «Отцветающий чертополох». Я его подарил своей жене.

– Вам никогда не приходила в голову мысль об эмиграции, как Арефьеву?

– Нет, никогда. Потом, после перестройки, когда картины у меня начали покупать, появились деньги, я поездил по Европе. Мне понравилось, но жить там? Нет. Я там отдыхал. В Мадриде был, в Прадо. В Толедо, в музее Эль Греко, в соборе толедском, где «Похороны графа Оргаса» Эль Греко. В Амстердаме, в музее Ван Гога. И в том музее, где Рембрандт. Вот там я был возмущен. «Ночной дозор» Рембрандта. Какой идиот ее так расположил? Она огромная, а ее засунули в небольшой зал и напротив повесили «Групповой портрет со стрелками» Франца Хальса. Зрители спинами толкаются. Ну что это?

– Может быть, повесили так, чтобы зрители поняли: Хальс нарисовал привычный групповой портрет гильдии стрелков и поэтому портрет был приобретен заказчиками, а Рембрандт сделал нечто непривычное, необычное и поэтому получился скандал?

– Да дела мне нет до того, что они хотели этой развеской сказать. Неудобно. И потом картина не освещена. Высвечено две фигуры. И все остальное поди разгляди. Рембрандта ведь разглядывать надо. Каждая деталь важна. У него на этой картине собачка рядом с барабанщиком. Вздрогнула от барабанной дроби. Рембрандт ее несколькими мазками так сделал – не ее, а ее дрожание. Я еле разглядел собачку на картине в музее. Безобразие. И в Венеции тоже в одной церкви, где самая лучшая «Тайная вечеря», кисти Тинторетто. Общепризнанно: лучшая «Тайная вечеря» – у Леонардо. А я считаю: нет. У Тинторетто – лучше. И вот она висит в этой церкви высоко-высоко. Не разглядишь. И в темноте. Вообще ничего не видно. К стене ящичек приделан со щелью. Бросаешь в щель евро: освещается фрагмент картины. Фрагмент на три минуты. Что за три минуты увидишь? Картину нужно долго смотреть. Картины должны в музеях висеть, а не в церквях.

Выставки и музеи

– Вы почувствовали во время оттепели изменение общественного климата?

– В начале 60-х? А кто тогда был после «гуталинщика»?

– «Гуталинщика»?

– Мы так Сталина называли в своей компании. Он был очень похож на чистильщиков обуви. Их тогда много было в Ленинграде. Так кто был после «гуталинщика»? Хрущев, потом Брежнев. Но оттепели мы не заметили. Во время перестройки и после нее заметили. А тогда – нет. Как была советская власть, так и была.

– Какие у вас сложились отношения с новым поколением художественного андеграунда, молодыми неофициальными художниками 60–70-х годов?

– Да никаких в общем-то. Мы привыкли вариться в собственном соку. Мы были вместе и с нашей живописью. Нам этого было достаточно. Была выставка в Доме культуры Ленсовета, ее КГБ быстро закрыл. Была выставка в Радиологическом институте, на улице Рентгена, у академика Перфилова, он очень с Мишей Шемякиным дружил. Он был коллекционер. Говорят, у него даже подлинный Рембрандт был в коллекции. Вот в своем институте он организовал выставку.

– Когда вы в первый раз официально выставились?

– В 2000 году в музее Ахматовой. Первая персональная выставка. А в 90-е наши работы стали покупать.

– И галеристы, и государственные музеи?

"Отцветающий чертополох"

«Отцветающий чертополох»
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Государственные музеи? Сейчас расскажу, как у меня с Русским музеем было. Пришли двое. Я им показываю картины. Они выбирают шесть картин. Я говорю: «Хорошо. Вот эти две я дарю музею с тем, чтобы вот эти четыре были куплены». Они соглашаются. Назначают цену, смешную. Ладно, сложности финансирования. Я понимаю. Составляем договор. Подписываем. Они забирают картины. Проходит год. Денег нет. Я звоню. Начинают ныть: «Сложности финансирования. Потерпите. Как только, так сразу. Потерпите».

Терплю. Проходит два года. Звоню. Та же песня. Без вариантов. Терплю. Проходит пять лет. Звоню. Опять: «Сложности финансирования». Я говорю: «Все. Хватит. Четыре картины я у вас забираю». – «Ой, ну не надо. Ну давайте, мы вам пока за одну заплатим. Только вы понимаете, сложности финансирования». В общем, платят в два раза меньше, чем было договорено. Терплю. Семь лет проходит. Звоню и говорю: «Хватит. Терпение кончилось. Возвращайте три картины». Поныли, поплакали, но вернули. Мне одна сотрудница Русского музея сказала: «Надо было и те две забрать». Но нет, я так не мог. Я же их подарил.

– Со всеми государственными музеями так?

– Нет. Из Третьяковки приехали. Я им продал одну работу из серии «Френологические композиции». Это композиции с черепами. У меня одна осталась.

– Вы много поживший человек. Если бы вас спросили, как бы вы обозначили главную проблему России?

– Я художник. Мое дело – красота. Живопись. Проблемы страны – не мое дело. А что до современной эмиграции, то причины ее мне не кажутся серьезными. Это все не главные причины, побочные. Я бы по таким причинам не уехал. Впрочем, я и не уехал.

Никита Елисеев

В печатной версии название статьи — «Мое дело -красота» (журнал «Управление бизнесом», №26, 2016 год)

Похожие сообщения

Добавить комментарий

Наверх
X