Вячеслав Рыбаков

Надежда и апокалипсис: литератор и сценарист Вячеслав Рыбаков

Дата Дек 17, 15 • 1 комментарий

Вячеслав Рыбаков: явных признаков особенного пути развития России я как ученый не наблюдаю В Петербурге живет один из самых сильных писателей современной России, Вячеслав...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №25, Наши спикеры » Надежда и апокалипсис: литератор и сценарист Вячеслав Рыбаков

Вячеслав Рыбаков: явных признаков особенного пути развития России я как ученый не наблюдаю

В Петербурге живет один из самых сильных писателей современной России, Вячеслав Рыбаков. Он ученый, китаист, 25 лет переводил Танский уголовный кодекс VII века, а сейчас работает над монографией об этом средневековом документе. Вместе с режиссером Константином Лопушанским писал сценарии фильмов «Письма мертвого человека» и «Гадкие лебеди». Человек яркий, своеобразный, со своим особым взглядом на современность и историю.

– Есть люди апокалиптического сознания: все плохо, а будет еще хуже. Есть оптимисты: конечно, все плохо, но есть надежда, что выкарабкаемся. Вы себя кем ощущаете? Спрашиваю, потому что ничего страшнее некоторых ваших произведений я не читывал, вроде раннего «Носителя культуры»…

– Если всерьез отвечать на такого рода вопросы, получится, что жизнь богаче наших представлений о ней, она не помещается в дихотомические конструкции. Отвечу так: уверен, что выкарабкаемся, но мне это не понравится. Это будет самый честный ответ. Даже на протяжении 60 лет, что я живу – не так уж много, это правда, но все-таки изрядный кусок истории России, – вижу, что полного краха никогда не наступает. Однако мир все время меняется в сторону, едва ли не прямо противоположную желаемой. Те свободы, которые в молодости казались самыми главными, усыхают. Свободы, которые либо казались далеко не главными, либо ты о них не думал, – увеличиваются. Свобода полететь на Марс отступила, свобода надраться на каждом углу – пожалуйста. Возникающий в процессе выкарабкивания мир становится мне все менее симпатичен. Может, только так и можно выкарабкаться – как ящерице, нескончаемо отдающей свой хвост. Боюсь, это общее правило. Франция, скажем, карабкалась из своего галантного застоя гильотиной, бонапартизмом и двадцатью годами тотальной войны, а потом – господством Гобсеков…

– Вы писатель-фантаст и китаист. Как сочетаются две эти профессии, каким образом? Ведь все, что написали до сих пор, может быть, за исключением «Евразийской симфонии», называется science fiction…

– Необязательно. «На будущий год в Москве» – альтернативная история…

– Да, с элементами научной фантастики…

Китаец

По Конфуцию, одно из главных достоинств «совершенного мужа» – жан, то есть уступчивость
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Тут диалектика более сложная. До 9-го класса я был уверен, что стану физиком, астрономом. Фантастику начал читать с 1-го класса, еще в раннем детстве мечтал: вырасту и открою что-нибудь такое очень нужное людям. Области, где я бы делал открытия, варьировались в зависимости от сиюминутной увлеченности, но главным был все-таки космос. Водораздел прошел классе в 10-м, когда я вдруг понял: если хочу заниматься контактами с иными цивилизациями, то лучших инопланетян, чем китайцы, мне в обозримом будущем не найти. Возник интерес к принципиально иной культуре, но это не очень повлияло на то, что я писал как фантаст. Потому что фантаст в течение многих лет еще продолжал писать про космос и иные цивилизации. Это была главная стезя тогдашняя, главная система условностей, в которой мы привыкли решать любые проблемы – и проблемы сугубой современности тоже. Если помните мою повесть «Доверие», то это была вполне актуальная повесть.

– Настолько актуальная, что в связи с этой повестью у вас были проблемы…

– Не люблю про это рассказывать, какой-то уже банальностью стало. Поветрие нового строя – все кинулись вспоминать, что КГБ в его сторону тоже как-то раз взглянул неодобрительно. Получается, у кого не было проблем из-за рукописей, тот вроде и не настоящий интеллигент. Ничего страшного, в конце концов, не произошло.

А что до двух профессий, то вот левой ножкой, правой ножкой – продвигаюсь. Не факт, что я ушел бы дальше, если бы скакал на одной ноге. Одно помогает другому, хотя и очень опосредованно. С одной стороны, умение владеть словом помогает писать нескучные востоковедные работы или, по крайней мере, «оживлять» их. С другой – если посмотреть на то, что происходит в нынешнем мире, в масштабе китайских тысячелетий и системе ценностей иной культуры, то совсем уж апокалиптических настроений не возникает. Возникает некоторое смирение, всепрощение, не побоюсь  этих слов, заземленная доброта. Дескать, ну, ползают, чего с них взять-то?

– Давно не пишете беллетристику – с чем это связано?

– Нельзя объять необъятное. За те пять лет, в течение которых у меня не выходило новых художественных произведений, две монографии написаны и изданы, а третья вчерне написана до половины. Это многотомное исследование китайского средневекового чиновничества. 25 лет я переводил Танский кодекс, с перерывами на «Письма мертвого человека» и фантастику, накопил материал, и вот он взорвался исследованием.

Конечно же, годы берут свое. Чувств, необходимых для беллетристики, становится все меньше, а мыслей все больше. Пора, когда и мыслей станет меньше, для меня еще не настала. Если раньше все время хотелось с кем-нибудь целоваться, то теперь все время хочется кому-нибудь что-нибудь объяснять. Потребность целоваться находит свое выражение в художественных текстах, а потребность объяснять – в публицистике и, конечно, в науке. Хотя – боюсь сглазить! – не исключено, что этой зимой я выкрою время и новую повесть попробую написать. Ощутил, что почти созрел. Такая будет сюр-мелодрама на историческом материале.

Я понял: если хочу заниматься контактами с иными цивилизациями, то лучших инопланетян, чем китайцы, мне в обозримом будущем не найти

Как пишут вдвоем

– Кстати, об историческом материале. У вас вместе с другим китаистом, Игорем Алимовым, был успешный проект «Евразийская симфония. Плохих людей нет». Почему он прекратил свое существование?

– Невозможно эксплуатировать один и тот же прием в течение многих лет. Мы стали взрослеть, а то и стареть. Весь первый слой шуток сняли, а снова и снова, как ремесленники, придумывать китайские транскрипции под наши современные реалии скучно. Самое страшное было самим заскучать. Потому что проект доставлял огромное удовольствие – это был бурлеск, искрометное нащупывание того мира и – по сути – подсматривание за ним, и самое страшное было бы, если бы это превратилось в работу. Потому как работы нам и так хватает.

Что касается совместного творчества, то мы с Игорем договорились, что я придумываю и пишу своего героя – Оуянцева-Сю, а он – своего, Багатура. И по поводу своего героя право решающего голоса у того, кто его пишет, а у alter ego – только совещательного. Но при этом у меня как человека, который породил эту идею и на то время более опытного в литературных писаниях, сохранялось некоторое право определять общий сюжет и проблематику. Дескать, события примерно такие и тянуть надо к такому вот финалу. Дальше уж смотри сам, договаривайся со своим героем, как ты это замотивируешь, как опишешь.

Съемки фильма "Гадкие лебеди"

Кронштадт, 2005 год. Съемки фильма «Гадкие лебеди». Декорации для эпизода «Летний ресторан» строились прямо в воде залива
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

В процессе работы все, конечно, колебалось. Но скажу так: мы с Игорем, нащупав такое разделение функций, ругались гораздо меньше, чем я ругался с Константином Лопушанским во время работы над сценариями «Писем мертвого человека» и «Гадких лебедей». Хотя за Костей я, наоборот, признавал статус «мягкого диктатора», «право первой ночи», право определять основную стратегию, ведь я понимал, что потом фильм снимать ему, а не мне. И все равно у нас доходило до того, что я вскакивал, хлопал дверью, Костя бежал за мной по улице. Игорь за мной ни разу не имел повода бегать. Или я за ним. Споры у нас, конечно, бывали, и бывали шероховатости, но не более чем шероховатости.

По Конфуцию, одно из главных достоинств «совершенного мужа» – жан, то есть уступчивость. Оба ученых умеют аргументировать свою точку зрения. И, с другой стороны, умеют осмыслять аргументы оппонента и реагировать на доводы, а не на обиды. Однажды у режиссера очередной вариант проскочил перед глазами, и он тут же: «Давай напишем вот так». Я говорю: «Плохо получится, неубедительно». – «Нет, надо отработать версию». Я две недели работаю. Причем чувствую, что себя насилую. Пишу страниц шестьдесят, полный вариант сценария. Приношу, это читается, и я слышу ответ, достойный гения: «Да, я подозревал, что так нельзя, теперь я в этом убедился». С Игорем я такого никогда себе не позволял. Мне даже в голову не приходило подобные эксперименты ставить.

– Есть принципиальные отличия написания сценария и беллетристики?

– Конечно. Например, Костя меня постоянно сек за одну писательскую привычку. Он говорил: «Ты пытаешься в сценарии, как в литературе, выдать эмоции на полном накале. А ты должен писать сухой текст, потому что все эмоции сыграют актеры. Вот тут ты такое написал, что на экране это будет уже истерика». Это для меня было очень существенно и очень неожиданно. Пригодится такая школа когда-нибудь, не знаю, но она была для меня просто откровением. Я бы сам как писатель и ученый до этого не додумался.

Сначала я долго не мог понять, почему Лопушанскому нравятся больше всего самые не нравящиеся мне куски диалогов и самые банальные слова: «Не знаю», «Не могу понять», «Посмотри», «Мне страшно». Для меня все это были проходные реплики. А он говорил: «Вот, так все и надо писать».

– Вместе с Лопушанским вы сделали очень сильный фильм по роману братьев Стругацких «Гадкие лебеди». Меня удивила одна фраза Бориса Стругацкого об этом фильме: «Мы вообще-то о другом писали, но можно и так…»

– Я очень люблю эту фразу, потому что она очень ясно дает понять широту мысли и доброжелательность Бориса Натановича. Насколько он мог воспринять, понять и, грубо говоря, позволить другие творческие интенции даже в связи со своими текстами. Он не объяснял своих слов – но если гипотетически предположить, то дело вот в чем: все-таки у братьев Стругацких победило светлое будущее, а у нас – апокалипсис… Замолчавшая навек девочка водит по стеклу пальцем…

О своей исключительности и избранности говорят именно тогда, когда начинают сомневаться на сей счет

– Вы были учеником Бориса Стругацкого, о чем и он писал…

– Четвероклассником я написал ему первое письмо на деревню дедушке: «В Пулково. Стругацкому», и оно дошло, и от него пришел ответ. Я предложил по-другому закончить роман «Далекая Радуга»: хеппи-эндом, а не апокалипсисом.

Душа требовала, чтобы все герои спаслись. Для меня катастрофа Радуги была потрясением. Я так за них всех переживал. В детстве, в молодости все время думаешь: они же такие сильные, хорошие, а у сильных и хороших не может быть неудачи, не может быть гибели. Мы же так воспитаны были. И я считаю, что это правильное воспитание, потому что иное создает хронических неудачников. Так что эту ситуацию у Стругацких мне надо было поправить. Как же это? Хорошие и сильные потерпели неудачу! Нужна другая ситуация, привычная. Правильная.

Я до сих пор горжусь тем, что был с Борисом Стругацким в течение десятилетий достаточно близко знаком. Когда меня спрашивают, какие литературные премии мне наиболее дороги, не задумываясь отвечаю: «Те “Бронзовые улитки“, которые присуждал и вручал сам Борис Натанович, единолично, без всяких жюри». Я продолжаю повторять и буду повторять до смерти, что более культурного, доброго, талантливого и умеющего создать творческую атмосферу человека мне в жизни не встречалось и уже, наверное, не встретится. Потому что он был человеком фактически уже ушедшего поколения.

Главный герой

– В вашей повести «Не успеть» есть тема брошенности обыкновенного, если угодно, маленького человека. Грубо говоря, государство в сложный для него момент не защитит, не спасет – придется спасаться своими силами. Эта тема умерла со временем или приобрела какие-то совсем уж жуткие коннотации?

Иллюстрация к книге

Иллюстрация Андрея Карапетяна к роману «Очаг на башне». 1990 год
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Что до моих попыток написать на тему маленького человека и его беззащитности перед государственным Молохом, то они не возникали и не возникают в последние годы, потому что это банально. В миллионный раз констатировать данный факт, а дальше-то что? Как у Стругацких во «Втором нашествии марсиан»: «Хоть бы одна сволочь спросила, что она должна делать. Так нет же, каждая сволочь спрашивает только, что с ней будут делать». Я знаю, что я – муха. Так всегда было, во все времена, при любых порядках. Какое мое поведение из этого следует? Стонать? Неинтересно. Ракету в чулане монтировать? Маловероятно, но интереснее. И отсюда возникает «На будущий год в Москве». А насчет беззащитности человека в реальном мире, так это еще более банально. С этим мы сталкиваемся по пятьдесят раз на дню. Если ты дашь себя сосредоточить на этом –ты пропал.

– Есть сквозная тема творчества? Раньше была такая пошлость: красной нитью сквозь его творчество проходит…

– С чужих слов могу сказать. Меня иногда упрекают в том, что везде у меня примерно один и тот же главный персонаж. Вот как родился Симагин в «Очаге на башне» еще в 70-х, так он из ситуации в ситуацию, из возраста в возраст, от книжки к книжке и кочует. Вот это более точно. Не «красная тема», а «красный персонаж». Шурик, который проживает с нашей страной все – от «Кавказской пленницы» до Болотной площади.

– Интеллигент, скажем так.

– Не совсем. Термин «интеллигент» в последние годы у меня ассоциируется, во-первых, исключительно с гуманитарием, а во-вторых – с заведомой, подчас фанатичной западной ориентацией. А Шурик или Симагин – это, во-первых, естественник или технарь. Дело в том, что для верификации убеждений, высказываний и поступков интеллигента-гуманитария достаточно их одобрения единомышленниками. А в случае с технарем – какими бы ни были его политические взгляды, если у ракеты топливный насос или система охлаждения сработаны неверно, то, как бы коллеги ни убеждали его в том, что он гонимый быдлом гений и совесть эпохи, ракета ведь все равно не взлетит. Это порождает в человеке совершенно другой уровень ответственности. И воспитывает в нем понимание того, что понятия «объективные факторы», «границы возможностей», «соответствие законам природы», «предельно допустимые нагрузки» не просто словесные выверты, удобные для интеллектуальных подтасовок, доказательства собственной правоты и неправоты оппонентов, а реально существующие вещи. Во-вторых, Симагин – деревенско-рожденный. У него дома не стояли на полках Амальрик, Оруэлл, Конквест…

С беззащитностью человека в реальном мире мы сталкиваемся по пятьдесят раз на дню. Если ты дашь себя сосредоточить на этом — ты пропал

– Он их впоследствии приобрел…

– Но не впитал априорного, дорассудочного отношения к своей стране как к мировым задворкам.

– Я бы не сказал, что как к задворкам, как к чему-то чудовищно опасному…

– Еще лучше – как к яме со скорпионами. Одно дело, когда ты что-то впитываешь с детства, как, к примеру, я Стругацких с их Миром Полудня впитывал. И другое – когда ты что-то читаешь уже мало-мальски сложившимся человеком. Хорошо, назовем вещи своими именами – весомо, грубо, зримо: одни с детства впитывали советизм, другие – антисоветизм. И когда взрослели, умнели, то информация о реальности и переживания по ее поводу ложились у тех и других на совершенно разные фундаменты. Проходили через совершенно разные фильтры. В одной из своих статей я это так формулировал: «У них сызмальства под рукой были библиотеки, набитые пыльными де Кюстинами. У них рядом с детских лет были потомственные властители дум за всяким праздничным возлиянием, их бесконечные посткомандировочные рассказы о том, как в Европе хорошо и как нас там понимают, равно как о том, как тут плохо и как нас тут гнетут».

Танский кодекс

– Вы давно, десятилетия, занимаетесь Танским кодексом. Сначала перевели, теперь пишете монографию. Чем эта тема так привлекает?

– Поначалу привлекла вынужденным образом: предложили в аспирантуре как тему кандидатской. Это не личный выбор, это – судьба, потому что мне выбирать было не из чего, я ничего не знал. А почему дальше работаешь? Потому что это еще и работа. Деньги за это платят. К тому же оказалось, что Танский кодекс, как электрон, неисчерпаем. Я ведь исследую его не как правовед. Это скорее психолого-философская интерпретация. Почему вот за это вообще наказывали? Почему это наказывалось тяжелее, чем то? Почему это было большим криминалом с точки зрения культуры, а то – меньшим? Под таким углом зрения, по-моему, еще никто на китайские правовые тексты не смотрел. Это выводит на очень масштабные проблемы. Здесь не правовые аспекты, не юридические штудии, а человек и государство. Чего оно от него хотело, и чего он сам от себя хотел,
и как пытался сам себя улучшить при помощи права.

– По крайней мере не ухудшить…

– Нет, именно улучшить. Законы ведь для чего пишут? Для того чтобы человек не делал того, чего не надо. Значит, становился лучше.

– Это восточный подход, по-моему. Западный подход – чтобы человек не стал хуже.

– Может быть. Восточный подход в этом и заключается: мы представляем себе человека, который нужен, чтобы общество гармонично функционировало, и отсекаем от реального человека все то лишнее, что затрудняет обществу жизнь, пачкает мир. А западный подход не в том, чтобы отсечь все лишнее, а в том, чтобы ввести в стандартные рамки коммуникацию между двумя индивидуумами.

– Многие говорят: хорошо бы, если бы Россия пошла по китайскому пути развития…

– В начале 2000-х мы говорили с Борисом Стругацким на эту тему, и он мне сказал: «Слава, это такая популярная тема – китайский путь развития для России. Вот написать бы про это». Но я кое-какие вещи уже понимал настолько, что ответил Борису Натановичу: «Нет, это невозможно. Потому что у нас нет такой укорененности собственной культуры, которая давала бы стержень и устойчивость всей конструкции».

– Конфуцианства нет тысячелетнего?

Рыбаков и звери

Рыбаков: Если посмотреть на то, что происходит в нынешнем мире, в масштабе китайских тысячелетий и системе ценностей иной культуры, то совсем уж апокалиптических настроений не возникает
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Конфуцианства нет и синкретизма разных религий устойчивого нет. В Китае буддизм, даосизм, конфуцианство, причем в ипостасях разных школ и сект, довольно мирно сосуществовали многие века. Конкурировали, конечно. Но это были колебания внутри одной органичной системы. Колебания удельного веса взаимосвязанных частей. У них никогда не было нашей мировоззренческой разорванности, если угодно. Я вообще подозреваю, что жгут иноверцев только те, кто в глубине души сам в своей вере не уверен. О своей исключительности и избранности говорят именно тогда, когда начинают сомневаться на сей счет. Китайцы в этом смысле очень спокойны. А вот мы…

К моменту проникновения в Россию европейской культуры с европейской же концепцией коммунизма наша культура не успела выработать никакой собственной, органичной и априорно признаваемой значительной частью населения картинки желаемого общества, светлого будущего. Поэтому коммунизм, придуманный не нами, стал у нас настолько мощной и притягательной – фактически единственной – светской мечтой о справедливом обществе. Но коммунизма не стало – и никакой картинки желаемого будущего, никакой нерелигиозной, непотусторонней масштабной цели не стало. А именно светский образ сообща желаемого будущего дает светским обществам устойчивость.
В этом болезненная культурная слабость России при всех ее достижениях на культурном поле.

Вот у Китая в течение многих веков такая картинка была. Поэтому дунет ураганный ветер перемен – и Китай, как большой корабль, накренится, а потом выпрямится и снова обретет устойчивость. Справа налево покачается и остановится. В этом своеобразие китайского пути развития. Очень органичная, почти не обсуждаемая, в разных слоях общества понимаемая с разной степенью сложности картинка того, как должно быть устроено общество, чтобы мы считали его правильным, вожделенным и старались его достичь.

– Вы работаете в академическом учреждении, в Институте восточных рукописей. Реформу Академии наук заметили?

– Заметил. А самое страшное еще, боюсь, впереди. Истечет мораторий на операции с недвижимостью, принадлежащей Академии наук, и тут-то нам небо с овчинку может показаться. Я не говорю, что это будет наверняка, но у всех нас ощущение, что край света близок. Не хочу делать конкретных предсказаний, я в дирекции не состою, административных постов не занимаю. Совсем недавно явочным порядком попытались Библиотеку Академии наук вывести из ведения Академии наук. После этого гигантские драгоценные книжные фонды были бы просто растащены – к бабке не ходи… Вроде бы отбились, но…

Возникает впечатление, что кто-то задался твердой целью не дать людям работать. Обоснования работы, отчеты о работе, программы работы. Отчеты об отчетах, программы программ. Все, кроме самой работы. Все с тоской вспоминают советские времена, когда потратил пять минут, написал соцобязательство из 9 пунктов – и больше тебя целый год никто не трогает. Похохотали, сдали эту бумажку в администрацию – и к станку, жадно грызть гранит науки.

До сих пор горжусь тем, что был в течение десятилетий достаточно близко знаком с Борисом Стругацким

Теперь даже мы, рядовые научные работники, а уж несчастные ученые секретари и подавно – которые, между прочим, в первую очередь вроде бы все-таки тоже ученые, а не секретари, – и вообще все, кто занимает административные посты, утопают в бумагах. Отчеты ежеквартально, причем по строго установленным формам, буквально с графиками и диаграммами. По кварталам вычисляются пресловутые ПРНД – «показатели результативности научной деятельности», согласно которым выплачиваются денежные надбавки.

В зависимости от того, сколько ты издал и сделал, каждый квартал тебе начисляют дополнительную копеечку. Допустим, ты писал монографию три года. Еще недавно этот ПРНД тебе вычисляли раз в год, по годовому отчету. Значит, за монографию ты стимуляцию получал в течение года. А теперь реформа двинулась вперед семимильными шагами, и при ежеквартальной отчетности ты в награду за три года успешной работы подачку получаешь только в течение одного квартала. С будущего года еще реформа нам на голову: требуется планировать свою работу чуть ли не на пять лет вперед. Про все статьи на пять лет вперед ты должен написать не только то, что ты их, собственно, напишешь, но и в каком квартале какого года и в каком конкретном журнале опубликуешь. Как это возможно, никто не знает. Даже если ты и впрямь напишешь то и тогда, что и когда обязался, возьмут твою статью через три года или только через четыре, и возьмут ли именно в этом журнале, – это ж не от тебя зависит. Но тебе потом могут сказать: «Вы с планом не справились, нельзя вам надбавку дать». Такие вот реформы науки.

Или еще смешнее – буквально в последние месяцы я с этим при публикации своей последней статьи столкнулся: в перечне использованной литературы надо все названия русскоязычных статей и книг, их названия и названия их издательств, во-первых, транслитерировать латиницей, а во-вторых, еще и перевести на английский. Размер библиографии, конечно, распухает втрое, может стать больше самой статьи, но даже не в этом дело. Это противно, это бессмысленно, это унизительно. Сижу, транслит осваиваю, потом англоязычные эквиваленты придумываю – вместо того чтобы работать дальше и выше. Мы же сами себя выставляем шутами гороховыми таким вот – вспомню древнюю формулировку – низкопоклонством перед Западом.

– Так есть у России особый путь развития?

Рыбаков и Стругацкий

С Борисом Стругацким на церемонии награждения победителей литературной премии Аркадия и Бориса Стругацких в Центре современной литературы и книги. Санкт-Петербург, 2004 год
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Очень бы хотелось, чтобы он был. Но его явных признаков я как ученый не наблюдаю. Если увижу, тут же отрапортую. Потому что это будет открытие, равное открытию новой звезды. Конечно, болтает нас очень сильно. Сначала попытки полного уподобления Европе и полное отбрасывание или унижение своего. Затем не менее идиотское полное отбрасывание Европы: мол, там одно гнилье и сплошная меркантильность, а у нас посконная понева. Наш корабль столько раз уже чуть ли не на борт ложился – черпал то левым бортом, то правым, всегда с явной угрозой полного затопления. А есть ли у этого корабля что-то мощное и достаточно массивное в трюме, что его все-таки выровняет, – не рискну сказать. Скажу «есть» – и сам почувствую, что сфальшивил и, скорее всего, просто выдал желаемое за действительное. Скажу «нет» – и почувствую себя сволочью, льющей воду на мельницу вековых геополитических соперников, а вдобавок, вполне возможно, еще и клеветником, потому что вдруг все же есть?

Я считаю, что в последние годы, особенно на фоне проявившихся, как редко доселе, беспомощности, тупости и лицемерия Запада, Россия начинает делать очень много правильного, того, что внушает уважение и чем можно гордиться. Реально обеспечила высокий, выше, чем во многих иных ведущих странах, градус межнационального мира. Реально, в отличие от своих конкурентов, соблюдает нормы международного права, реально помогает слабым, реально пытается защищать жизнь большинства от диктата меньшинства, а этику – от вседозволенности. Но мне этого мало. Это еще не путь, тем более – не особый путь. Это все, знаете, достоинства типа «не». Дескать, ну хорошо: не пьешь, не куришь, не ругаешься – но делаешь-то что? И вот на этот вопрос Россия пока сама не знает ответа. А без него устойчивость невозможна. Без него эти достоинства, тоже для многих сомнительные, знаю, не более чем та же качка. Сегодня так, завтра этак.

Мне остается надеяться только на одно: корабль на рубеже веков почти лег на бок, значит, впереди или оверкиль, или выравнивание. Если затопление, так и говорить-то особо не о чем. Значит, стоит надеться на то, что впереди – выравнивание. Очень много нужно выправлять нелепостей. А нелепостей и в последние годы советской власти, и впоследствии допущено немерено. Причем порой демократические нелепости не выравнивали, а усугубляли нелепости советские. Сейчас, возможно, происходит неумелая, осложненная и карьерными соображениями исполнительской толпы, и идейным разбродом, и еще массой факторов попытка выравнивания.

Иногда мне кажется, что «кремлевская верхушка» в отчаянии, честно и в меру своего разумения ищет поддержки против своей же чиновной массы хоть у кого-то, кто может составить ей, этой массе, реальный и достойный противовес. Грубо говоря – у вас, у меня. А мы, вместо того чтобы… ну, не знаю… стройными рядами идти в Народный фронт какой-нибудь и хватать за лапы горе-реформаторов, ворье и жулье, только рожу кривим брезгливо: сумасбродства кровавого режима, яма со скорпионами. Остается только надеяться, что это выравнивание, а не усугубление и что оно будет осуществлено даже и без нас. Это не прогноз. Это – надежда, которая, как известно, умирает последней.

Никита Елисеев

В печатной версии название статьи — «Надежда и апокалипсис» (журнал «Управление бизнесом», № 25, декабрь, 2015 г.)

Похожие сообщения

Один комментарий

Добавить комментарий

Наверх
X