Человек дела: актриса Алиса Фрейндлих о театре и о себе

Дата Июн 22, 15 • Нет комментариев

Алиса Фрейндлих: если театр вернется к своему главному предназначению – составить момент сопереживания между сценой и зрителем, – это будет победа театра Актриса...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №21, Культура и искусство, Наши спикеры » Человек дела: актриса Алиса Фрейндлих о театре и о себе

Алиса Фрейндлих: если театр вернется к своему главному предназначению – составить момент сопереживания между сценой и зрителем, – это будет победа театра

Актриса широчайшего диапазона, сыгравшая Элизу Дулиттл в «Пигмалионе» Шоу, Катарину в «Укрощении строптивой» Шекспира, Малыша в инсценировке «Малыша и Карлсона», гордую полячку в «Варшавской мелодии» Зорина и советскую начальницу в «Служебном романе», Алиса Фрейндлих – прежде всего и поверх всего – человек дела, выбранного ею с детства. Ее поколение артистов, художников, интеллигентов очень много работало над гуманизацией нашего непростого мира. В свете теперешних итогов то ли сил у них все же не хватило, то ли молодые поменяли курс.

– Самое сильное житейское впечатление, то, которое не вытравишь?

– Их было немало. Думаю, пусть это и прозвучит довольно банально, но самым сильным жизненным впечатлением, переживанием стало рождение дочки, тот момент, когда она явилась на белый свет.

– А самое сильное потрясение от искусства? Или их тоже было немало?

– Наверное, их было несколько. Уж точно не одно. Я часто вспоминаю три момента, когда я рыдала. Первый – «Легенда о любви», которую я посмотрела в Мариинском театре. Тогда танцевала Алла Осипенко. Поставил этот балет Якобсон. Я потом видела «Легенду о любви» в других исполнениях, но только Алла Осипенко заставила меня рыдать в ложе.

Второе потрясение – балет Мориса Бежара на музыку Малера. Танцевал тогда Хорхе Донн. Это был первый приезд Бежара в Россию. Тоже, помню, на этом балете утопала в слезах.

И третье сильное эстетическое переживание, которое тоже рыданием обозначилось, – это «cНежное шоу» Вячеслава Полунина. Вообще, я много плакала и над фильмами какими-то, и над спектаклями, чувствительная я тетка… Но эти три потрясения сильнее всего.

– Почему вы решили стать артисткой?

– На этот вопрос я, пожалуй, не отвечу. Почему? Может, потому, что никогда ничего другого и не решала для себя. Хотя были какие-то отступления, коротенькие, но с детства потребность была во что-то играть, в кого-то играть. И папа влиял, конечно, со своими репетициями и трогательным вмешательством в мои игры. Он все время со мной во что-то играл. И тетушка с мужем, консерваторцы, «работали». Все время рядышком было что-то театральное, артистическое.

– Вы были свидетельницей того, как Бруно Артурович Фрейндлих, ведущий артист Александринского, тогда Пушкинского, театра, репетировал?

– Я тогда не понимала, что это репетиция. Маленькая была – 4 года, не больше. Это было еще до войны. С начала войны мы уже жили отдельно, папа с мамой к тому моменту разошлись. Так что это мои довоенные, самые детские впечатления. Я просто помню, как он перед зеркалом что-то такое изображал, а я сидела рядом и вторила. А что до консерваторцев, моей тетушки с мужем, то они постоянно пели, распевались. Ходила года в четыре на взрослые оперные спектакли, потому что это были их дипломные спектакли, на которые родственники были званы, в том числе и я. Смотрела «Корневильские колокола», «Евгения Онегина», «Пиковую даму».

– Интересно, что все ваши потрясения от искусства связаны с музыкальным, не драматическим театром…

– Да, сначала меня привлекал музыкальный театр. После войны я бегала в Мариинский. Моя соседка по коммунальной квартире имела абонемент, но не всегда могла пойти в театр, и иногда я ходила на спектакли. Сидела на галерке, слушала и смотрела оперы и балеты.

– Были ли в вашей жизни моменты, когда казалось, что сделали неправильный выбор? В профессии я имею в виду…

– Нет. У меня были две измены. Когда училась в школе, не было кружка, в который я не ходила бы: и драматический, и певческий, и балетный, и танцевальный в Доме пионеров. Но вдруг в шестом или седьмом классе, уже после войны, у нас появился предмет «астрономия», и я захотела стать астрономом, мне захотелось заниматься звездами. И довольно долго я изменяла первому своему увлечению. А потом появились предмет «психология» и предмет «риторика», и мне вдруг захотелось непременно быть адвокатом. Юристом, но непременно адвокатом…

– Чтобы защищать?

– Да. Такие были страстишки. Потом эти страстишки стыдливо ушли, стушевались. Главное победило.

СЕМЬЯ И БЛОКАДА

– Сейчас любят говорить «петербуржец в таком-то поколении». Вы в каком поколении петербурженка?

– Давайте посчитаем: мои внуки, моя дочь, вот я, папа, мама, бабушка, прадедушка, прабабушка… Думаю, что я шестое поколение. А может, и глубже, потому что по линии бабушки мои предки раньше появились в Петербурге – когда стеклодувные заводы под Питером стали строить, туда приглашали мастеров-стеклодувов из Германии. Вот тогда они и приехали в Россию.

А дедушкино поколение, то есть Фрейндлихи, приехали в начале XIX века. Есть бумага, где мой дед просит о русском подданстве. Он уже был в России давно – в Новгороде, по-моему, а приехав в столицу, в Петербург, попросил подданства. Наверное, год 1828-й, какой-то такой. Не знаю, кем он был, но документ такой у нас хранится.

– Вы интересуетесь историей своей семьи?

– Насколько могу углубиться, интересуюсь конечно. Сейчас очень трудно восстановить все это в памяти, потому что умерло и бабушкино поколение, и мамино. Во время войны было не до расспросов, да я и маленькая была. Даже если бы не было войны, мне это все было тогда не сильно интересно. Не говоря уж о том, что с начала войны немцев выселяли, сажали, так что лучше про немецкое прошлое было не вспоминать. А когда можно стало вспоминать, тех, кто мог бы вспомнить, уже не было. Тетушка, папина сестра, была последний источник, который мог бы нам что-то рассказать. То, что она успела рассказать и поведать, мы знаем. Кое-что узнали в лютеранской церкви, в кирхе на Кирочной улице. Среди сохранившихся бумаг церковного архива есть свидетельство о крещении, о конфирмации.

— Если я не путаю – есть у протестантов конфирмация?

– Конечно есть. Один из главных обрядов. У них же нет таинства миропомазания. Конфирмация – момент сознательного исповедания веры. Один из важнейших обрядов в протестантизме…

— Вы оказались в городе во время блокады, помните это страшное время?

– Конечно помню. Другое дело, что в моей памяти нет последовательности никакой. Есть калейдоскоп событий, деталей, поворотов, картинок и так далее. В связный сценарий это никоим образом не выстраивается. Если мне надо вспомнить об этом, то я очень напрягусь, что-то уходит, что-то возвращается.

– Не любите вспоминать про это?

– Почему? Я вспоминаю, когда приходит какой-то момент. По аналогии что-то вспоминается. Ассоциативный ряд вдруг выплевывает картинку.

– Вас в какой-то момент эвакуировали?

– Нет, мы провели всю войну в блокадном Ленинграде.

– Чудом выжили…

– Думаю, да. Можно назвать это чудом. В первую зиму – самую тяжелую, с 41-го по 42-й, там, конечно, бабушка была главной поддержкой. Я уж столько раз об этом говорила, что неловко повторяться, но… повторюсь. Бабушка со своей немецкой дисциплиной устроила нам железный режим. Маленький кусочек хлеба, который давался на всех, разрезался на кусочки и выдавался по часам. Я очень хорошо помню эту картинку: у нас висели часы, они шли всю войну, не останавливались. И вот мы все сидим, не спуская глаз с циферблата – от первой выдачи до второй, смотрим на стрелки, как удав на кролика.

– У вас была коммунальная квартира?

– Да, коммунальная. И довольно большая. Другое дело, что в самом начале войны нашу квартиру разбомбило. Мы в это время были в бомбоубежище, поэтому не пострадали. А квартира пострадала: и окна вылетели, и потолок рухнул. Собрали вещи, которые можно было собрать, и перебрались к папиному брату, который жил в этом же доме. Тоже в коммунальную квартиру, но комната была 25 метров, и мы там все разместились. А нас было: Зоя с сыном, папина сестра с дочкой, бабушка, мама и я… семь человек. Вот так мы сгрудились около буржуйки и жили. Тогда же еще было печное отопление. У дяди была большая изразцовая печь, но печь-то топить было нечем, поэтому стояла буржуйка, а труба ее входила в изразцовую печь. Вокруг буржуйки составили кровати, спали рядышком, грелись друг о дружку.

Помню, как с бабушкой ходили далеко во двор за хорошей водой. А с молодой тогда еще своей невесткой бабушка отправлялась за водой к прорубям. Мы жили на Мойке, это не очень чистая река. Но не до выбора было… Откуда-то привозили питьевую воду. А чтобы мы совсем не завшивели, бабушка вместе со мной (это я очень хорошо помню) ходила во двор за снегом: мы разгребали сугроб, черный, грязный, набирали в ведра более-менее чистый снег, потом бабушка его таяла и этой водой нас мыла.

– Вы читаете книги о войне и блокаде, и если да, то какие кажутся наиболее… адекватными?

– Читала «Блокадную книгу» Гранина и Адамовича. А так не очень-то я читала и читаю. Когда началась школа после войны, я и сама все помнила. И помню. Я помню, как пошла в блокадную школу с января 1943 года. В декабре 1942-го мне исполнилось восемь, мама пошла за карточками в ЖАКТ, а ей не дают карточки, говорят: «Раз дочке 8 лет, должна идти в школу, иначе
не дадим карточек». Я пошла учиться и с этого времени помню более-менее отчетливо все. Сценарно, не так калейдоскопично.

Помню, как спускались в бомбоубежище, как начинали писать, не снимая рукавичек. Бумаги не было, нам давали стопку газет, и мы писали на полях. Так мы учились писать буквы. Ни о каких тетрадках и речи быть не могло. Помню, что мы должны были носить в школу кружку, и каждый – что мог из съестного. Ну это уже 43–44-й годы, когда стало не скажу, что сытно, но не так голодно. Не 125 граммов. В общем, каждый приносил кусочек хлеба, кто с маслом, кто без. И в кружку нам наливали чай! Из чего был этот чай, не знаю, но у каждого из нас была своя кружечка для школьного чая.

– Вы учились в знаменитой 239-й школе, «школе со львами»…

– После войны я на три года уезжала в Таллин, с третьего до шестого класса училась там. Отчим мой там служил, поэтому мы и уехали. Мама регулярно возвращалась в Ленинград, чтобы не отобрали комнату.

А вот первые два военных класса я помню очень хорошо. Нас, малышей, сбивали в отряды, и мы ходили в госпитали. Школа же на Исаакиевской площади, а по всему периметру площади, во всех этих зданиях – Институте растениеводства, «Астории», «Англетере», Зубовском институте – были сплошные госпитали. Мы ходили в них октябрятскими отрядами, читали раненым стихи, пели песни. Даже помню, что именно я им пела. Очень хорошо это помню…

– Вы с самого детства хорошо поете…

– Тогда я пела очень хорошо. Сейчас не пою. Искурила голос. Пела раненым: «Эх, дороги, пыль да туман…», «Севастопольский вальс», «Темную ночь» из фильма «Два бойца». Одни из первых моих слез, ну, кроме детских, когда тебя шлепают, были на фильме «Два бойца» с Марком Бернесом и Борисом Андреевым. Он вышел как раз в 43-м… Я смотрела этот фильм в кинотеатре и бегала на него безостановочно. Мыла пол в мамино дежурство по коммунальной квартире, зарабатывая этим право посмотреть кино. И без конца смотрела «Двух бойцов», без конца… Не знаю, раз сорок его смотрела. И каждый раз плакала. А в госпиталях пела «Темную ночь» Агатова и Никиты Богословского, если не ошибаюсь. Это был мой коронный номер.

УЧИТЕЛЬ

– Еще один вопрос, которым, надо полагать, тоже все надоедают, но как не спросить: у вас был любимый учитель в Театральном институте?

– 60 лет занимаюсь этим грешным делом, лицедейством, и не устаю вспоминать Бориса Вульфовича Зона. Мне все время вспоминаются его рекомендации, посылы, наставления. Я работаю по Зону всю мою артистическую жизнь. Он рассказывал нам, как стажировался у Станиславского. Когда-то Зон был формалистом, театральным авангардистом, его за это даже очень бранили и обижали. У него был Новый ТЮЗ, смешной такой, несколько хулиганский, новаторский, авангардный театр. А потом, когда он побывал в Москве на спектаклях МХАТа и встретился со Станиславским, загорелся его системой, его идеями.

Борис Вульфович рассказывал нам очень многое из того, что он видел во МХАТе, пока жил там и стажировался. Все спектакли пересмотрел того периода. Каждый раз, когда мы ставили свой студенческий спектакль, на репетициях он страшно любил искать жизненные аналогии и ассоциации, что, в общем, безумно важно в нашем актерском деле. Кроме того, он всегда рассказывал, как такую-то роль играл Москвин, как такую-то роль играл Дикий. И эти параллели, которые у него возникали, очень сильно западали в сознание. Из тех его воспоминаний тоже можно было извлечь целую главу актерского мастерства.

– Правда ли, что он считал – кино портит артиста, и поэтому запрещал своим студентам сниматься?

– Я такого не помню. Он не разрешал халтурить вне стен Театрального института, подрабатывать все равно где – в кино ли, в театральной массовке или на эстраде. Я знаю, что Игоря Владимирова он выгнал с первого курса актерского факультета, когда узнал, что Владимиров подрабатывает у Николая Акимова в Театре Комедии – то ли в массовке, то ли куплеты какие-то пишет.
Зон за это Владимирова выгнал! Нельзя было совмещать. Учиться, нарабатывать мастерство, а потом – работать. Но не подрабатывать. Мы даже в елочных представлениях не играли. Только учеба.

– А правда ли, что он велел своим ученикам вести дневники?

– Да, правда. Мы все вели дневники. Обязательно. Дневники не житейские, а творческие. Конечно, это были примитивные, школярские записи. Впрочем, не знаю, у кого как. У меня – так. Мой дневник был абсолютно школярский. Впечатления от уроков, спектаклей, фильмов. Вообще любые впечатления. Зон брал наши записи, читал, потом обсуждал. Он очень отслеживал все наши параллельные дисциплины. Ходил, смотрел, что мы делаем на ритмике, слушал, что поем. Выбирал нам педагогов.

Кстати, именно он привел в Театральный институт Зою Лодий. Замечательная певица, маленькая, горбатенькая, с невероятным голосом. В свое время ее звали «Северный соловей». Ей всегда ставили на сцену высокий стульчик, она на него усаживалась и пела. Она преподавала в Консерватории. И Зон упросил Зою Петровну, чтобы она на нашем курсе вела вокальный класс.

– В книге, посвященной Зону, я прочел ваше письмо Борису Вульфовичу. Вы очень хорошо пишете. Никогда не пытались писать мемуары, воспоминания?

– Нет, не пыталась. Я всегда в очень большом затруднении, когда мне надо что-то написать, даже поздравительную открытку. Всегда очень мучаюсь, когда пишу. Но если у меня что-то иногда и получается, то только благодаря Иде Славиной, моему потрясающему школьному педагогу по русскому языку и литературе.

РОЛИ, СПЕКТАКЛИ, ФИЛЬМЫ

– Какую свою роль вы считаете самой удачной?

– Никто из артистов не решится ответить на такой вопрос, по-моему. Если суммировать впечатления зрительские и впечатления коллег, то, наверное, это та роль, которую я сыграла на склоне лет, вернувшись для этого спектакля, для этой роли в Театр Ленсовета. Пьеса «Оскар и Розовая Дама» французского драматурга и режиссера Эрика-Эммануэля Шмитта. Спектакль поставил Владислав Пази. Я играла этот спектакль почти шесть лет. Пази пригласил меня в мой старый любимый театр как гостью. Мне было 70 лет, когда я играла этот спектакль. Он очень мне дорог. Там сиделка – старенькая, пожилая, волонтер. И мальчик, который умирает от рака. Это моноспектакль, я играла все роли. Спектакль был построен как воспоминания сиделки после смерти мальчика о том, как все происходило. Это давало право мне сыграть и мальчика тоже.

– Вопрос, на который артисты тоже не любят отвечать: есть роль, которую вы мечтали сыграть?

– Есть такие роли, которые я хотела бы сыграть, но не сложилось. Хотя мне грех жаловаться, я довольно много сыграла прекрасных ролей в Театре Ленсовета. Когда ушла в БДТ, ролей стало поменьше.

Огромная труппа, да и возраст сужает круг возможных ролей. В Театре Ленсовета я была еще в том возрасте, когда опыт уже есть, а лета еще позволяют, и очень хотела, чтобы Игорь Владимиров поставил мюзикл.

Два мюзикла у него выпрашивала – хотела сыграть Оливера Твиста в «Оливере» и Элизу Дулиттл в My fair lady («Моя прекрасная леди»). Я сыграла Элизу Дулиттл, но в пьесе Шоу «Пигмалион», а мне хотелось ее еще и спеть. Владимиров был против. Он сказал, что всякий мюзикл зарубежный, который мы берем, – это создание автора, режиссера и композитора, совместное. И раз мы ставим этот мюзикл, значит, строим по чужим лекалам, прихватываем чужие идеи. Надо создать свой мюзикл. Это – позволительно. Пользоваться чужим – не позволительно.

И он поставил свой мюзикл – «Дульсинею Тобосскую» Александра Володина. Саша Белинский принес нам эту пьесу, свеженькую, из-под пера. Это не был мюзикл в чистом виде, но первая попытка такого музыкально-драматического действа. Мюзиклы Марка Захарова были попозже, чем наша «Дульсинея…».

– Хороший был спектакль. Михаил Боярский очень хорошо играл будущего, нового Дон Кихота, студента теологии, а Анатолий Равикович…

– …Равикович блистательно играл Санчо Пансу. Музыку к спектаклю написал Геннадий Гладков. Превосходный композитор, который владеет музыкальной драматургией. Мелодическими
доблестями может похвастаться не один композитор, а вот владеть музыкальной драматургией может далеко не каждый. Гладков блистательно владел именно этим…

– Вы снялись в абсолютном кинематографическом шедевре – «Сталкере» Андрея Тарковского. Как работал Тарковский и как работал ваш партнер по этому фильму Александр Кайдановский?

– Я не знаю, как про это рассказывать. Роль моя в этом фильме очень локальна. Первая сцена, когда сталкер уходит в Зону, и последняя, когда возвращается. Вот и вся моя роль на двухсерийный фильм. Поэтому мои встречи с Тарковским были так коротки, что я мало что могу сказать. Вот мне сейчас надо ехать на фестиваль Тарковского в Иваново, Павел Лунгин этот фестиваль организовал, и надо там что-то говорить, а что – ума не приложу…

– Ну вот вы сейчас и отрепетируете, что там говорить…

– Что уж тут репетировать. Я в панике. Не знаю, что рассказывать. Знаю только, что Тарковский никогда не ставил никакой актерской задачи. Он создавал атмосферу, а задачи не ставил. Впрочем, я не знаю, как он работал с другими артистами, с теми, кому надо было сыграть протяженную роль. У меня-то два локальных момента. Но он создавал атмосферу, которая нужна в данный момент для данного эмоционального состояния актера. Он читал стихи. Своего отца, Арсения Тарковского. Другие какие-то стихи, которых я не узнавала, потому что просто не знала их. Читал такие стихи, которые атмосферно заряжали именно тот миг, который нужно сыграть.

Что касается последнего монолога жены сталкера, то он был моей пробой. Потом Тарковский съездил в экспедицию, снял материал на заброшенной электростанции в Эстонии, вернулся, и я второй раз сыграла этот монолог уже в павильоне. Тарковский хотел взять куски из моей пробы, но… не сошлись шарфики. На пробе у меня был один шарфик, а во время съемок другой.

А потом выяснилось, что весь отснятый материал пошел в брак, потому что, с великим трудом добыв пленку «Кодак», по неопытности нарушили какую-то технологию при ее проявке. Весь материал погиб! Картину остановили. Целый год Тарковский с братьями Стругацкими переписывали сценарий. Немножко ломали его. Сценарий получился у них уже на две серии, а была одна. Потом стали снимать заново, и я в третий раз сыграла монолог.

С Кайдановским на съемках «Сталкера» я общалась совсем мало. Потом – побольше. Когда он снимал «Простую смерть» по «Смерти Ивана Ильича» Льва Толстого, позвал играть эпизод. Валерий Приемыхов играл у него главную роль, а я играла его жену, довольно равнодушную к умиранию своего мужа даму.

Не могу сказать ничего особенного, что мне бы запомнилось. Как он с героем работал, я не знаю, не видела, моя же роль была довольно небольшой, буквально несколько эпизодов. Нормальный, вежливый, интеллигентный, тактичный человек. Когда был партнером в «Сталкере», не требовал ничего, не капризничал, не тянул одеяло на себя. А режиссер? Не знаю. Я ведь этот фильм даже не видела. Не знаю, как он получился, хотя Приемыхов хороший артист и он хорошо играл
в этом фильме.

– Так получилось – не знаю, хотите вы того или нет, нравится вам это или не нравится, – но самая ваша знаменитая кинороль – в «Служебном романе». Как вы относитесь к этому фильму и к этой роли?

– Да, фильм редкой живучести. Наверное, это происходит за счет какой-то доброй интонации самого Эльдара Рязанова, он человек очень добрый, веселый, с юмором, контактный. Очень симпатичный человек. Наверное, это всегда проецируется на работу.

Как я могу к этой роли относиться? Метаморфоза какая-то произошла с персонажем, это уже интересно. Мне всегда интересно, когда в роли заключается какая-то метаморфоза. И в театре мне хотелось войти в спектакль одним человеком, а выйти другим. Войти цветочницей Дулиттл, а выйти леди Дулиттл. И в роли в «Служебном романе» это было для меня самое завлекательное.

А почему этот фильм так популярен? И почему эта роль у меня самая известная? В самом деле, в каком бы ты ни была городе и какое бы ни было поколение, от стариков до молодых, все подходят и говорят: «Ой, мы вас видели в «Служебном романе»!» Чем это объяснить? Повторюсь, доброй, человечной интонацией. И, конечно, органичность, достоверность и узнаваемость присутствуют в фильме, что тоже подкупает.

– Долгое время вы были знаком, как теперь говорят, брендом Театра Ленсовета. Какие спектакли этого театра вам особенно дороги?

– «Дульсинея Тобосская». «Люди и страсти», замечательный был спектакль. Это был такой, простите за суховатое слово, альманах немецкой театральной классики. Очень интересный посыл в подборе фрагментов из пьес немецких классиков. Отрывки были выстроены по принципу: казнящий – казнимый, казнимый – казнящий. Я играла в этом спектакле двух королев. Одну, казнящую, Елизавету из «Марии Стюарт» Шиллера. Другую, казнимую, Марию Антуанетту из «Вдовы Капет» Фейхтвангера. Такие вот получались взаимоотношения между властью и просто человеком.

Сен Жюста играл Боярский. Марию Стюарт Галя Никулина играла. Два этих эпизода – встреча Марии Стюарт с Елизаветой и встреча Сен Жюста с Марией Антуанеттой – шли один за другим.
А потом весь второй акт был выстроен на комедии Брехта «Кавказский меловой круг». Равикович играл Аздака. Такое мажорное, что ли, завершение темы взаимоотношений человека и власти.

И опять же Геннадий Гладков. Гладков писал музыку на стихи Гейне и Гете. Великолепные у него получились зонги. Интересно, что целиком пьесу Фейхтвангера пытались поставить в «Современнике», но не получилось у них. Целиком она не состоялась. А вот фрагмент – беседа Сен Жюста и Марии Антуанетты перед казнью королевы – замечательный. И там еще есть фрагмент: суд над Марией Антуанеттой. Но спектакль не вмещал уже столько фрагментов. Пришлось отказаться. А целиком пьеса – рыхлая, неинтересная, за исключением двух этих эпизодов…

«Малыш и Карлсон» мне очень дорог, где Равикович играл Карлсона, а я Малыша. Был хороший спектакль «Укрощение строптивой». Случайно сохранилась его запись. Вообще, так обидно, когда исчезают хорошие спектакли. «Дульсинею…» не записали. «Люди и страсти» сняли все-таки на телевидении. Есть какая-то жалкая копия. «Укрощению…» больше повезло: когда театр был на гастролях в Москве, телевидение засело в зале и прямо со спектакля записало представление. Не знаю, для каких целей. В фонд тогда не снимали и канала «Культура» в помине не было. Пленка валялась в архиве, и какой-то умный человек, пока пленка еще теплилась, перевел ее на цифру. Теперь эти диски мы друг дружке дарим. Я от поклонников получила два диска «Укрощения строптивой», черно-белый вариант. Видимо, при перекодировке, перезаписи пленки на цифру цвет не сработал.

– Вашим партнером, Петруччио, в «Укрощении…» был Дмитрий Барков?

– Да. А его слугу играл Равикович. Слугу другого вельможи играл Алексей Петренко. И это был потрясающий дуэт. Изумительные были двое слуг – Равикович и Петренко.

– Помню, как на одном спектакле Равикович вас всерьез шарахнул по голове. Петруччио – Барков унес вас со сцены на плече, как дрова.

– Господь с вами, это мизансцена такая была. Вам показалось, что мне шарахнули по голове всерьез. Ну и прекрасно – значит, хорошо, слаженно сыграли. Так и было поставлено. Меня так и уносили каждый раз, как дрова.

АРТИСТЫ, ТЕАТРЫ, КОШЕЛЕК И ГОРОД

– Есть ли, по-вашему, незаслуженно забытые артисты? И если есть, то кого бы вы назвали?

– В Ленинграде сначала, а потом в Петербурге был артист Пантелеймон Крымов, Патя Крымов. Актер замечательный. Ученик Зона, которого Борис Вульфович часто вспоминал на своих уроках.

There are no photos with those IDs or post 5284 does not have any attached images!Я с Патей Крымовым снималась в фильме у Элема Климова «Похождения зубного врача» по сценарию Александра Володина. Патя играл моего отца. Это был второй фильм Климова. Первый – «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

Не могу сказать, что совсем забытая актриса, это было бы неверно, но все-таки лучше, чтобы ее больше помнили и чаще вспоминали, – очень хорошая актриса Эмилия Попова. Начинала в театре Комиссаржевской, потом работала в БДТ. Тоже ученица Зона, кстати говоря. Вообще, Зон выучил очень многих. И не только артистов, но и режиссеров. Зиновий Корогодский его, Лева Додин его, Саша Белинский его…

– Вы долго работаете в театре, изменился ли театр?

– Это вопрос, отвечая на который не обойдешься одной-двумя фразами. Мне кажется, что изменился. И кажется, что не в лучшую сторону. Наверное, я уж очень консервативна. Не могу принять сегодняшние театральные тенденции. Актер сегодня совсем не главное в театре, главное – режиссерские, а то и дизайнерские изыски. Я этого не принимаю. Понимаю, что в истории театра это – разминка. Авангард, который населяет современные спектакли, исключает присутствие эмоциональной составляющей.

Хорошо, когда режиссер изобретателен. Владимиров в «Укрощении строптивой» тоже был изобретателен. Но эта его изобретательность не исключала сильной эмоциональности. Нужны спектакли, в которых присутствуют эмоции, требующие сопереживания зрительного зала. А не просто – сидит зритель и оценивает: «Смотри-ка, как интересно: под потолок взлетел артист, а что это с полу такое поднимается?» Дым, как правило, с полу поднимается…

Режиссерские изыски не бывают лишними в театре. Но вот необходимыми в театре являются чувства, эмоции… Мысли и эмоции – я вот так скажу. Если у вас присутствуют две эти составляющие – мысли и эмоции, тогда выдумывайте, сочиняйте и дым, и полеты под потолок – и будете гением. Если вы сумеете совместить эмоции, мысли и ваши изыски – станете гением.

Если театр, переболев этой «чумкой», вернется к своему главному предназначению – составить момент сопереживания между сценой и зрителем, – это будет победа театра, не утратившего фантазии и потребности оживить и обновить сценическое пространство.
А пока театр по горизонтали ищет что-то интересное, необычное, а вертикаль исчезает…

– Эдуард Кочергин говорил примерно то же самое, что и вы, но объяснял это тем, что нет современной драматургии. Вы с этим согласны?

– Согласна. За неимением пьес режиссеры сами пытаются «сочинять». Но с драматургами всегда было непросто. Был хороший, скажем так, выброс в 60-е годы: Арбузов, Розов, Володин, Зорин, позже появившиеся Вампилов, Петрушевская. Шестидесятые, семидесятые и даже хватило на восьмидесятые, а Петрушевскую и на девяностые.

А знаете, я сейчас подумала: драматургов всегда не хватало, иначе бы не делали инсценировки. Хорошая проза была в помощь. Хорошей прозой и сейчас пользуются, когда есть хорошие инсценировщики. Но это всегда делается в тандеме с режиссером. Режиссер заболевает идеей, находит прозу и ищет того, кто эту прозу превратит в пьесу.

Не хочу обидеть хорошую прозу, но все одно – не драма. Заменитель. Из прозы только при наличии сильного режиссерского замысла можно сделать хороший спектакль. Так поступал Товстоногов. Правда, у него была Роза Сирота, которая разминала актерский материал, и Дина Шварц, которая искала и готовила прозаический материал. «Идиот» возник таким образом, «Три мешка сорной пшеницы», «Тихий Дон»…

– Сейчас появилось понятие «потерянное поколение», но не в хемингуэевском, а в несколько ином смысле: молодые люди, которые, не находя себе места в современной России, уезжают, эмигрируют. Вы согласны с таким определением?

– Все в России немного заболели рублем. Когда душу подменяет кошелек, все дороги ведут туда, где кошелек поплотнее. Вот это и есть проблема. Может, я ошибаюсь. Вы скажете мне: «А в XIX веке без конца мотались за рубеж учиться, возвращались и приносили славу российской науке и культуре». И художники, и композиторы, и писатели, и ученые… Чьи воспоминания ни начнешь читать, везде заграница, Запад, Европа присутствуют как некая питательная среда. Но тогда-то ехали за знаниями, а сейчас – в большей мере за деньгами, чем за знаниями и умениями. Едут по «кошельковому» принципу…

– Над чем вы сейчас работаете?

– С марта мотаюсь на съемки фильма Валерия Тодоровского в Минск. Съемочная группа выстроила там себе павильоны. Фантастика: дешевле построить павильон в Минске и гонять туда огромное количество народа – всю съемочную группу, чем снимать в Москве. У меня это в голове не укладывается. А сейчас снимают в Москве – буду ездить в Москву.

Условное название сценария «Большой». Весь сюжет строится вокруг балета, вокруг девчонки из города Шахтинска. Серая мышка вырастает в очень талантливую балерину. И всякие препятствия возникают на ее пути. Сюжет разработан со знанием дела. Я играю бывшую хорошую балерину, которая преподает в училище. И вот она эту девочку талантливую вычислила из всех. И опекает ее, ведет до последнего через все трудности, разные, в том числе и «кошельковые». Кошелек там тоже работает.

– Как закольцевалось интервью – мы начали с балета и им же закончили…

– А я очень хотела быть балериной. Но опоздала в балетное училище. Когда в 49-м вернулась в Петербург, мне было столько лет, что в балетное училище уже не брали.

– Есть у вас любимые места в нашем городе?

– Закаты у Петропавловки, если смотреть с Троицкого моста. В хорошую погоду такие закаты бывают – до слез…

Никита Елисеев

Похожие сообщения

Добавить комментарий

Наверх
X