Яков Гордин: Мы до сих пор живем в петровском государстве

Дата Дек 19, 14 • Нет комментариев

Человек культуры Яков Гордин: «Я надеюсь, что нас ждет  медленный процесс выздоровления страны,  которая оказалась глубоко нездорова»  Есть такое странно-неопределенное...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №17, Культура и искусство, Наши спикеры » Яков Гордин: Мы до сих пор живем в петровском государстве

Человек культуры

Яков Гордин: «Я надеюсь, что нас ждет  медленный процесс выздоровления страны,  которая оказалась глубоко нездорова» 

Есть такое странно-неопределенное явление, как петербургская, или ленинградская, культура. Поневоле встает вопрос: полноте, да есть ли она, петербургская культура? Не химера ли, не обманка? Но когда встречаешься и беседуешь с такими людьми, как Яков Гордин, понимаешь: нет, она, эта культура, есть. И Яков Гордин – историк, писатель, соредактор журнала «Звезда», одного из немногих оставшихся в стране «толстых» журналов, – яркий ее представитель. Человек петербургской культуры, или так: Человек культуры.

– Вы – писатель, историк, редактор. Какая из этих ипостасей вам важнее?

– Если выбирать, то – историк.

– А почему вы пишете исторические книги? Знаете, чем больше живешь в России, тем больше убеждаешься в том, что история или ничему не учит, или…

– Я так не считаю. Ключевский, у которого много замечательных mots («слов» в переводе с французского. – Ред.) сказал очень точно: «История ничему не учит, но жестоко спрашивает за невыученные уроки». Кроме того, история все равно учит. В конце концов, научила (хотя это и довольно жестоко звучит) вести только малые войны. Большие войны сейчас никому вести неохота. Локальные войны со сравнительно небольшими потерями – еще куда ни шло, но повторить опыт Первой и Второй мировых войн для того, чтобы перелопатить геополитическую реальность, никто не рискнет.

– Следует ли понимать так, что вы пишете исторические книги, чтобы научить? – Я не столь самоуверен. Хотя этот элемент, конечно, есть. Ведь я начал заниматься историей из прагматического любопытства. Довольно поздно стал размышлять о политике – в конце 50-х. Мне было сильно за 20, до этого была армия, где особенно думать не приходилось. Потом началась гражданская жизнь, пришлось думать: почему мы оказались там, где оказались? Уже в 50–60-е годы в советской действительности было столько для меня отвратительного, что понять истоки этого отвратительного стало очень важно. Это странное любопытство и подтолкнуло меня к первым занятиям историей.

Со временем я стал писать книги в такой робкой, очень робкой надежде, что кому-то они что-то важное скажут. Например, в конце 80-х годов, когда внутри демократического стана шли бурные процессы, которые меня, надо сказать, несколько пугали и настораживали, я написал книгу «Меж рабством и свободой» с очень определенной целью. Учтите, я прекрасно понимал и понимаю уровень своих возможностей. Но надо делать то, что должно делать, а там будь что будет. Эта моя книга посвящена событиям 1730 года, попытке ввести конституцию в России. 1730-й – всего пять лет после смерти Петра. Пять недель – с 19 января по 25 февраля – до провозглашения Анны Иоанновны самодержицей Россия жила при ограниченном самодержавии. И все это погибло, потому что две группировки российских конституционалистов, у которых были общие стратегические интересы, но масса каких-то личных неудовольствий, тактических разногласий, не смогли договориться, стали бороться друг с другом. В результате победила третья группировка – сторонники неограниченного самодержавия. Мне хотелось показать, что бывает, когда стратегические союзники не на жизнь, а на смерть ссорятся по тактическим, а то и вовсе по личным вопросам. Показал. Не произвело радикального, исцеляющего действия. Конечно, я, в отличие от Льва Толстого, скажем, не рассчитываю перевернуть мир своими сочинениями. Я не могу сказать, как он сказал, пусть и полушутя: «Весь мир погибнет, если я остановлюсь». Я могу остановиться, мир от этого не погибнет. Если же я буду продолжать писать, что и собираюсь делать, то мир вряд ли от этого сильно усовершенствуется.

Дуэли и Дворяне

– Чем вас в таком случае привлекла тема дуэлей? Я имею в виду вашу замечательную, не раз переиздававшуюся книжку «Дуэли и дуэлянты»… Дуэли уж как-то вовсе в стороне от политической актуальности…

– Каждый человек, который интересуется отечественной историей, естественно, должен заинтересоваться историей психологического формирования русского дворянства, где как раз дуэльная традиция была одним из чрезвычайно важных факторов. Русское дворянское сознание с екатерининских времен до конца пушкинской эпохи непредставимо вне дуэльной традиции, потому что эта традиция имела педагогическое значение. Таким жестоким образом вырабатывался классический тип русского дворянина. Началось это в екатерининское время, после «Манифеста о вольности дворянства», когда дворян перестали пороть и появилось понятие чести. Продолжалось до 40-х годов XIX века. Тот, кто хочет понять, почему же нам так нравится идеальный русский дворянин, должен знать историю дуэльной традиции. Ибо кто такой идеальный русский дворянин, который в реальности, конечно, существовал в единичных экземплярах, – Лунин, Пушкин, Пущин? Это – человек, для которого проблемы чести были проблемами смертельными.

– Раз уж мы заговорили об идеальных русских дворянах, как не вспомнить вашу книжку о декабристах…

– Я бы не сказал, что термин «декабрист» – синоним идеального дворянина. Декабристы – очень условный термин, объединяющий много совершенно разных людей. К следствию было привлечено порядка 500 человек. Повторюсь, это были очень разные люди. В том числе и отнюдь не идеальные. Идеальных людей, впрочем, вообще не очень много. Да, элита декабристского движения – замечательные люди. Но представление об этих замечательных людях у нас сильно мифологизировано. Декабристы – политические романтики, рыцари без страха и упрека, все богаты, все знатны, все красивы, но пошли на верную гибель ради «братьев своих меньших», простого народа, – это миф. Лидеры декабризма были трезвыми, прагматичными, грамотными политиками, разбирающимися в экономических вопросах. Они прекрасно учли уроки пугачевщины. Декабристы прекрасно понимали, что тот путь, по которому идет Россия, рано или поздно должен привести к социальной катастрофе. Они не ошибались. Ошибались разве что в сроках катастрофы. И то не всегда.

Скажем, они были категорическими противниками военных поселений. Через пять лет после декабристского восстания произошло чудовищное по кровавости и жестокости восстание в новгородских и старорусских военных поселениях. Был вырезан весь офицерский состав вместе с семьями. Декабристы хотели спасти страну и государство. Конституция Северного общества предполагала конституционную монархию. Сами лидеры Северного общества в случае победы восстания в Петербурге не собирались брать власть, что очень любопытно и своеобразно для революционеров. Они собирались передать власть временному правлению, пригласить Сперанского, Мордвинова, других либеральных политиков. Это временное правление должно было созвать собор, учредительное собрание, а учредительное собрание должно было определить характер правления в России. Сохранился набросок манифеста, написанный Трубецким: там и отмена крепостного права, и свобода торговли, и отмена монополий. Нормальное буржуазное развитие страны.

– А что, у декабристов в самом деле был шанс? И если он был, то каковы были бы последствия их победы?

– Шанс был. В ночь с 13 на 14 декабря 1825 года у декабристов было куда больше возможностей взять власть, чем у Николая. Гвардия была крайне ненадежна в смысле верности Николаю. В их глазах Николай фактически был узурпатором. Кроме того, он не знал, на кого может опереться. Разговаривая с командирами полков, император не ведал, кто из них его поддерживает, а кто – заговорщик. Инициатива была в руках декабристов. Ими был разработан план на основе гвардейской традиции дворцовых переворотов XVIII века. Все погибло из-за внутренней борьбы в самом тайном обществе. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что абсолютно разумный план Трубецкого был сломан – началась импровизация. Что было бы, если бы победили декабристы? Трудно сказать, удержали бы они власть. Предположим, Николай арестован, дворец захвачен, Сенат под давлением восставших выпускает манифест о смене правления. Иногда утверждают, что Николай переиграл заговорщиков, заставив Сенат присягнуть рано утром, а декабристы пропустили этот момент. Это ерунда, потому что декабристы не могли поднять войска до того, как будет объявлена новая присяга. Когда присягнет Сенат, они прекрасно знали от его обер-прокурора Краснокуцкого, члена тайного общества. И если бы они взяли власть в городе, то собрать сенаторов при помощи сенатских курьеров ничего бы не стоило. Предположим, во временное правление входят Сперанский, Мордвинов, сенатор Баранов и еще кто-то. Кстати, не исключено, что Сперанский – будущий участник суда над декабристами, будущий кодификатор русского законодательства и будущий преподаватель права цесаревичу – знал о планах декабристов, о том, что его прочат во временное правление. Существует такое свидетельство. На сто процентов таким свидетельствам верить нельзя, но это довольно правдоподобно.

Краснокуцкий, который был достаточно близок со Сперанским, однажды намекнул ему на такую возможность. Сперанский ответил: «Молодой человек, такие предложения делаются после, а не до…» Что было бы дальше с правительством, поставленным декабристами у власти, трудно сказать. В этом случае главная опасность – потеря контроля над мятежной массой, то есть мятежными солдатами. Единожды выказав неповиновение власти, люди входят во вкус. Об этом свидетельствует трагическая история восстания Черниговского полка, поднявшегося вслед за выступлением декабристов на Украине… Полк фактически не подчинялся Муравьеву-Апостолу и ротным командирам.

– Понятно, грабил и безобразничал…

В любом случае даже временная победа декабристов была бы для России благом

 – Именно так. Кто может заставить соблюдать правила, раз они уже нарушены? Маловероятно то, что обычно предполагают: столкновение между либеральным Севером и радикальным Югом. Мне не представить, чтобы Волконский, Пестель и Муравьев-Апостол повели свои полки через всю Россию на Петербург. Были бы споры, переговоры. Они старались бы найти компромисс и нашли бы, потому что в России власть всегда была в столицах. Кто взял столицу, тот взял и власть. Хотя в случае с декабристами это большой вопрос. Сумели бы они распространить свою власть на Россию и как повели бы себя другие воинские части, которые стояли в европейской части России, – трудно сказать. Но даже если предположить, что декабристы не справились бы с солдатской вольницей, даже если бы они перессорились и либеральные вельможи и командиры других войсковых частей отказались бы с ними сотрудничать, – даже в этом случае такие вещи не проходят бесследно. Россия была бы уже совершенно другой страной. Она не могла бы остаться прежней. После французской революции была диктатура Наполеона, потом роялистская Реставрация, но это была другая Франция. Да, французскую революцию задавили, и слава богу, потому что это была свирепая революция. Но страна стала другой. Поэтому в любом случае даже временная победа декабристов была бы для России благом. Более того! Даже в той ситуации, которая реально сложилась после их поражения, для Николая вооруженное выступление декабристов стало великим политическим уроком. Часто говорят: декабристы напугали Николая, поэтому он стал таким реакционером. Ничего подобного. Все ровно наоборот. Те, пусть и робкие, но попытки реформ при Николае были вызваны этим уроком.

Николай до восстания был заурядным гвардейским дивизионным генералом, которого и в цари-то не готовили. Если бы он гладко взял власть, вот тогда была бы тупая реакция. Ни тебе реформы государственных крестьян Киселева, ни финансовой реформы Канкрина, ни начавшегося железнодорожного строительства, ни кодификации русского права Сперанского. То, что произошло 14 декабря 1825 года, показало Николаю, что все кругом очень неблагополучно.  Он поручил Боровкову, делопроизводителю Следственной комиссии, составить свод мнений декабристов.  По-моему, в двух экземплярах. Одну тетрадку передал Кочубею, председателю Комитета 6 декабря 1826 года, образованному для разработки реформ. А вторую тетрадку Николай всегда держал у себя на столе. Он был неглупый человек, хотя ум его был своеобразным. Он понимал, что Россия стоять на месте не может. Он постоянно создавал так называемые секретные комитеты для выработки реформ, в том числе и крестьянской. Из этого мало что получалось, но движение в эту сторону все-таки было. И деятели Великих реформ Александра II не на пустом месте возникли. Так что, даже потерпев поражение, декабристы сыграли положительную роль в истории России.

История и Политика

– Связаны ли ваши исторические сочинения с текущей политикой?

– Связаны. В книге «Меж рабством и свободой» значительная часть рассуждений посвящена уже не столько XVIII веку, сколько XX и тому, что произошло в 1917– 1921 годах. В какой-то момент именно из-за текущей политики я занялся кавказской проблематикой, взаимоотношениями России и Кавказа, написал две книги. Почему я их написал? Потому что началось то, что началось. Продолжение этого начала мы видим на Украине, и – не дай бог, конечно, – еще где-нибудь можем увидеть. Это стало моим непосредственным вмешательством в текущую политическую жизнь, когда казалось, что еще что-то можно исправить, на что-то и на кого-то можно повлиять. Попытка этого моего вмешательства тоже была вполне безрезультатна. А вообще всякий историк связывает свои задачи с текущей актуальной политикой. Василий Ключевский – классический профессионал-историк. Но если внимательно почитать его знаменитый «Курс русской истории», можно заметить, насколько этот курс политизирован, насколько этот идейный, принципиальный разночинец не любил русское дворянство. А если посмотреть его неизданные при жизни, но изданные позже сочинения, афоризмы, отрывки, то видно, что текущая политика в высшей степени занимала этого историка.

– То есть прав был Михаил Покровский, когда так резко сформулировал: «История – политика, опрокинутая в прошлое»?

– Он совершенно прав. Как бы ни старался историк быть объективным, он останется политизирован. Впрочем, одно не мешает другому. Историк может быть абсолютно честным, настолько объективным, насколько вообще можно быть объективным. Тем не менее он живет в определенном политическом контексте и воспитан в определенной политической традиции, это обязательно сказывается на его трудах. Тьер, французский историк, писавший о французской революции в период других французских революций, и французский политик, боровшийся с Парижской коммуной, не мог быть свободен от своих политических пристрастий. Но от очевидной политизированности его работы о революции и Наполеоне не теряют своей ценности.

Я пытаюсь вспомнить неполитизированных историков. Конечно, в меньшей степени была политизирована плеяда узких специалистов, французская школа «Анналов». Марк Блок, например. Да, они старались в своих работах отстраняться от текущей политики. Вряд ли это получалось. Не говоря уж о биографических, так сказать, моментах. Марк Блок стал героем Сопротивления, погиб в гестапо, будучи офицером французской армии. Именно у него в «Апологии истории» есть великолепный эпизод. Блок рассказывает, как в старинный французский городок приехал классик бельгийской историографии, автор прекрасных работ о нидерландской революции, средневековых городах, мусульманской экспансии в начале Средневековья – Анри Пиренн. Ему предложили осмотреть какие-то древности, он ответил отказом: «Я историк, и поэтому я люблю жизнь», – вот как он ответил. Настоящие историки любят жизнь. Яркий тому пример наш старший современник, блестящий историк и блестящий проповедник исторического материала Натан Эйдельман. Замечательный архивист, добросовестный исследователь, и, тем не менее, каждая его книга имеет непосредственное отношение к той эпохе, в которой он жил.

– Вдова Натана Эйдельмана, Юлия Мадор, пишет в своих воспоминаниях, что вы постоянно спорили с ним на тему народовольческого террора. По ее воспоминаниям выходит, что вы были безусловным сторонником этого метода политической борьбы. Мне показалось, что она чего-то не поняла…

Народники  не с террора начинали, а с хождения в народ. Но даже в либеральное царствование Александра II властью было сделано все, чтобы этих людей озлобить

 – Скажем так, не совсем поняла… Мы действительно спорили с Натаном, и не только по поводу народовольческого террора. Это был лишь один из пунктов спора. Речь шла о революционном насилии. Я никогда не был сторонником индивидуального террора, тем более массового. Моя точка зрения заключалась в том, что в конкретной российской ситуации власть не оставляла людям с высоким уровнем самосознания и самоуважения иного выхода, выталкивала людей в радикализм и экстремизм.
Собственно, то же произошло и с любимыми Натаном Эйдельманом декабристами. Предшествующая Северному и Южному обществам организация – «Союз благоденствия» – абсолютно лояльная организация. После доноса Грибовского, который был прочитан Александром I, император ничего не стал делать. Вообще ничего. Он увидел там свои недавние идеи, даже сказал двусмысленную фразу: «Не мне их карать». Может быть, имел в виду отцеубийство и цареубийство, в результате которых стал императором, а может быть, и круг идей, в которых ничего подрывного и экстремистского не было.

То же самое произошло и с народничеством. Народники не с террора начинали, а с хождения в народ. Но даже в либеральное царствование Александра II средним и низшим звеном власти было сделано все для того, чтобы этих людей озлобить и тем самым вложить им в руки бомбу, револьвер, кинжал. Об этом шел у нас спор с Натаном Эйдельманом. Не о том, что это – хорошо. А о том, что это было неизбежно. И о том, что в таком развитии событий – высокая доля вины и ответственности власти. Натан считал, что, тем не менее, ни при каких условиях действовать такими методами нельзя. Я не против этого, но что было, то было. Этого уже не исправить.

Петр и современность

– Какая следующая историческая книга на подходе?

– Книга о Петре Первом. Дело в том, что мы по сию пору живем в петровском государстве. Была сделана попытка в период Великих реформ Александра II модифицировать петровское государство. Потом большевики его возродили. Недаром Ленин так одобрительно говорил: «Петр боролся с варварством варварскими способами». Так вот, поскольку мы до сих пор живем в петровском государстве и поскольку государство, созданное Петром, оказалось очень тяжелой ношей для страны, для общества и народа, то я хочу на уровне своего понимания разобраться в природе петровских реформ, но главное – в их результатах. Хотелось бы подробнее рассмотреть такие значимые эпизоды, как дело царевича Алексея, которое толкуется как попытка ретроградов объединиться вокруг царевича. Это совершенно неверно, поскольку на последнем этапе всей этой истории, когда Петр вступил в откровенно враждебные отношения со своим сыном, Алексея поддерживали как раз довольно близкие соратники Петра. Кикин, например, любимый денщик Петра, крупный деятель кораблестроения, ранний русский европеец. Достаточно посмотреть Кикины палаты рядом со Смольным, чтобы понять: они строились не для сторонника боярской старины. Кикин был четвертован. Один из лучших генералов Петра, Василий Долгорукий, после суда над Алексеем был в кандалах отправлен в ссылку…

– По-моему, Долгорукий «попал под раздачу» потому, что разоблачил казнокрадство Меншикова, в частности, его махинации с хлебными подрядами…

– За разоблачение плутовства Меншикова Петр Долгорукого как раз поощрил, а вот за близость к царевичу – сослал. Целая группа петровских деятелей фактически оказалась в оппозиции к императору, поскольку понимала: страна не выдерживает стиля петровского управления, высасывания из страны всех соков ради армии, флота и государственного аппарата. С этим надо что-то делать, иначе страна придет к катастрофе.

После смерти Петра, как известно, казна оказалась пуста, но население настолько обнищало, что немедленно был снижен налог. Создание флота, который по большому счету при Петре так и не удалось построить, было заброшено. Но это все детали. Надо попытаться понять и показать, что же в результате у Петра получилось. Он был гениальный человек, но то, что задумал, те методы, которыми действовал, да и само его представление об идеальном государстве – к чему все это привело?

– К идеальному государству…

Петр I ставил  перед собой и страной задачи, которые  были неподъемны. Ни лично для него, ни для России,  которая вышла  из петровского периода полуживой

– Ну, в некотором роде, да. Но это очень своеобразный идеал. Тут много интересного. Петр ставил перед собой и страной задачи, которые были неподъемны. Ни лично для него – он себя изнурил и умер, ни для страны – она вышла из петровского периода полуживой. Страна надорвалась. Боюсь, что так и не оправилась. И это при всем внешнем блеске Российской империи.

Журнал «Звезда» и «толстые» журналы

– Другая ваша ипостась – соредактор «толстого» литературно-общественного журнала «Звезда». Как вы относитесь к такой мысли: «толстый» журнал – это архаика, прошлый, если не позапрошлый, век?

– В этой мысли правота есть, но она не дает оснований немедленно перечеркнуть значение «толстых» литературно-общественных журналов. Вкратце попробую объяснить почему. Знаете, сейчас очень любят слово «стабильность»…

– … и преемственность…

Последний всплеск настоящего,  не истерического энтузиазма и веры  был в России  в конце 80-х –  начале 90-х годов. Август 91-го – грань

– Да. И преемственность. Но вообще-то, как бы вы ни иронизировали, в стабильности и преемственности есть смысл. Существует, особенно в провинции, категория людей, которые привыкли к «толстым» литературным журналам. Наша теперешняя Национальная, а раньше Публичная, библиотека неоднократно проводила исследования по этому поводу в провинциальных библиотеках. Выяснялось, что спрос на журналы есть. Денег нет, а спрос есть. До прошлого года деньги на подписку на «толстые» журналы провинциальным библиотекам давали. 50 миллионов рублей, целевые средства для подписки на «толстые» журналы. С будущего года решением министерства культуры финансирование прекращено абсолютно. Для журналов это тяжелый удар. Надо, однако, отдать справедливость администрации Петербурга, которая существенно поддерживает журналы. Без этой помощи было бы совсем тяжело. И библиотеки нашего города в недурном состоянии. Но в провинции… Увы! Итак, есть категория людей, привыкшая читать «толстые» журналы. Совсем не вредная привычка, и ни к чему от нее отучать. Кроме того, есть более важная и принципиальная вещь. Существует такое понятие, как единое культурное пространство, которое не менее важно, чем единое политическое или единое экономическое. С начала XIX века единое культурное пространство в нашей огромной стране поддерживали именно «толстые» журналы. Люди, читая их, понимали, что происходит в отечественной культуре. Журналы культурно объединяют граждан страны, доходят до провинции. Книги ведь издаются и продаются в основном в Москве, Петербурге, городах-миллионниках. Но даже та книга, что добралась до провинции, это только книга. Она только про один предмет, про одну отрасль знания. Журнал – это микрокосмос. Взяв в руки хороший «толстый» литературно-общественный журнал, человек может читать роман, очерк, экономические, политические, исторические статьи. Ничто не может заменить в этом отношении журнала. Телевидение? Это совершенно другой характер распространения, если можно так выразиться, культуры. Нечто мгновенное и – скажем прямо – поверхностное неглубокое, проходящее и преходящее. Есть еще один важный момент: охват аудитории.

Хороший  «толстый» журнал –  это микрокосмос.  Взяв его в руки,  человек может читать роман, очерк, экономические, политические, исторические статьи

Формальный тираж журнала – 3000, скажем. В библиотеке журнал проходит через десятки рук. Стало быть, охват увеличивается. В интернетовском «Журнальном зале», где вывешиваются публикации журналов, в год, по-моему, 200 000 посещений. То есть реальное количество читателей журнала неизмеримо больше его тиража. Если говорить о совокупном тираже десяти оставшихся «толстых» журналов, то это сотни тысяч культурных людей. Еще одно обстоятельство, из-за которого журналам рано умирать: судьба молодых литераторов. Конечно, теперь можно организовать себе сайт и вывесить в интернете что угодно. Но при всех положительных свойствах виртуальная сеть обладает одним отрицательным: это – пространство безответственности. Никакого критического отношения в литературном смысле к тому, что делается в интернете, нет и быть не может. Кроме того, человек, который хочет профессионально заниматься литературой, вынужден обращаться в «толстый» литературный журнал. Допустим, молодой автор написал хорошую повесть. Он может прийти с ней в издательство, но ему скажут: «Да, это талантливо, интересно, но мы это не продадим. Такую маленькую книжечку нам нет смысла выпускать».Тогда молодой автор идет в журнал. И его хорошую повесть печатают. После этого молодой писатель профессионализируется. В журналах есть редакторы, есть отбор, есть профессиональные советы. То, что проходит через журналы, – знак того или иного, но качества. Пропади сейчас литературные журналы, и большое количество пишущих людей, не заработавших себе имя, окажется в катастрофическом положении. По всем перечисленным выше причинам журналам еще рано умирать. А что там будет дальше? Посмотрим.

Прошлое и будущее

– Возвратимся к историософии: в чем причина неудач всех российских реформ? Или одной причины нет и все они каждый раз разные?

– Реформа реформе рознь. Неудача петровских реформ, например, связана с тем, что задача была поставлена, говоря сегодняшним языком, некорректно. Мгновенно превратить Россию в огромную Голландию – а цель была именно такова – утопия. Грандиозность и стремительность задачи определила неудачу реформы, потому что построить идеальное государство не удалось. Получился такой военно-бюрократический монстр, живущий за счет народа. Хотя, конечно, был мощный культурный прорыв, появилась мощная армия. Российская гвардия была, может быть, лучшим войсковым соединением в Европе того времени. Но все это – за счет страны, оказавшейся не в самом лучшем положении. Что до других реформ, принципиально отличающихся от петровских, то запоздание – вот причина их неудач. Или нехватка политической воли, даже у такой сильной, умной и смелой женщины, как Екатерина.

– «Историк – пророк, угадывающий назад». Вы не могли бы рискнуть и сделать пророчество «наперед»?

Россия очень устала  от своей истории.  В ХХ веке она получила колоссальные социальные  и даже генетические удары,  которые  даром не проходят

– Рискну. У меня такое впечатление, что Россия очень устала от своей истории. Она получила колоссальные социальные и даже генетические удары в ХХ веке, которые даром не проходят. Эти удары сказались и на психологическом состоянии общества. Последний всплеск настоящего, не истерического энтузиазма и веры был в конце 80-х – начале 90-х годов. Август 91-го – грань. Это был настолько сильный всплеск общественной энергии, что он исчерпал на долгие годы возможность каких-то мощных общественных движений. Тем более что потом наступило глубокое разочарование.

Страна находится в состоянии усталости. Но я, несмотря на всю нетривиальность, скажем так, и внутриполитической, и международной ситуации, которая в ближайшее время ничего радостного не сулит, не вижу предпосылок катастрофы. Надеюсь, что в будущем нас ждет медленный процесс выздоровления страны, которая в ХХ и ХХI веках оказалась глубоко нездорова. Выздоровление будет нелегким и длительным.

Беседовал Никита Елисеев

Похожие сообщения

Добавить комментарий

Наверх
X