Рыцарь на час

Дата Окт 17, 14 • Нет комментариев

Почему «перестройка», «гласность» и «оттепель», объявленные 110 лет назад, не предотвратили революцию? Последней попыткой реформировать самодержавие в умеренно-либеральном...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №16, Культура и искусство » Рыцарь на час

Почему «перестройка», «гласность» и «оттепель», объявленные 110 лет назад, не предотвратили революцию?

Последней попыткой реформировать самодержавие в умеренно-либеральном стиле, предпринятой перед тем, как Россия уже бесповоротно вступила в полосу революционных потрясений, стал указ Николая II от 12 (25) декабря 1904 года. Название указа звучало многообещающе – «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка».

Фактически впервые после «Великих реформ» Александра II 1860-х годов в правящих верхах появилась относительно комплексная программа преобразований, которая, не посягая на форму правления, предполагала развитие принципов правового государства и гражданского общества. Главным идеологом и гарантом изменения внутриполитического курса, опирающегося отныне на «доверие» к обществу, выступил недавно назначенный министром внутренних дел князь Петр Дмитриевич Святополк-Мирский (1857–1914).

«Весна Святополк-Мирского», «эпоха доверия», «новая эра русского общества», «знак светлого будущего»… В сентябре-октябре 1904 года подобные характеристики исторического момента стали неотъемлемым атрибутом стремительно преобразившейся общественной атмосферы. Беспрецедентные надежды на перемены, на долгожданное обновление «бюрократического режима» возникли в широких слоях населения, а в среде прогрессивной либеральной интеллигенции – даже вера в скорое введение конституционного строя. Российские правители, однако, упустили шанс укрепить государственность проведением реформ с использованием поначалу благоприятной общественной конъюнктуры «оттепели», «весны», «перестройки»…

Либерал на «взрывной» должности

Петр Святополк-Мирский был назначен министром внутренних дел 25 августа (7 сентября) 1904 года. Решение доверить ключевой пост в системе правительственной власти Святополк-Мирскому, имевшему в правящих сферах репутацию либерала, было принято, во многом, под влиянием матери Николая II – вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В 1902 году генерал-лейтенант Святополк-Мирский, будучи товарищем (заместителем) министра внутренних дел при Дмитрии Сипягине, отказался работать с его преемником, полагая, что Вячеслав Плеве «в смысле реакции пойдет еще дальше». И тогда, во избежание «дрянного впечатления», которое мог бы произвести скандальный уход Святополк-Мирского из МВД, его уговорили продолжить службу в качестве виленского, ковенского и гродненского генерал-губернатора (эти губернии образовывали Северо-Западный край). Тем более, что и ранее Святополк-Мирский, оставивший в 1893 году военную службу в чине полковника, был предводителем дворянства Харьковской губернии, а затем – пензенским и екатеринославским губернатором.

Плеве, возглавлявший МВД с апреля 1902 года (Дмитрий Сипягин был убит в Мариинском дворце, где располагался Комитет министров и Государственный совет), считался одним из самых жестоких и реакционных сановников. Общественное мнение возмущали проводившиеся Плеве политические преследования (в первую очередь интеллигенции в крупных городах и земских деятелей), применение методов полицейской провокации, стремление поставить под контроль охранки профессиональные, студенческие и, особенно, рабочие организации. Одиозность Плеве была связана и с подозрениями в организации еврейских погромов (в частности, побоища в Кишиневе). Обвиняли министра также в развязывании непопулярной войны с Японией – Плеве будто бы считал полезной для разгрома революционной крамолы «маленькую победоносную войну».

В июле 1904 года Плеве был убит, и Петр Святополк-Мирский занял должность министра внутренних дел. Очевидным достоинством фигуры Святополк-Мирского, любившего называть себя «провинциалом», представлялась его отдаленность от «придворной камарильи» и влиятельных военно-административных кругов, ответственных за русско-японскую войну. Знаковыми оказались и первые же известия о шагах Святополк-Мирского – в отставку были отправлены трое наиболее близких курсу Плеве товарищей министра внутренних дел.

В стиле доверия

Программу реформ Святополк-Мирский изложил царю в день своего назначения, сразу отмежевавшись от репрессивной политики двух погибших предшественников. «Положение вещей так обострилось, что можно считать правительство во вражде с Россией, необходимо примириться, а то скоро будет такое положение, что Россия разделится на поднадзорных и надзирающих», – прямо заявил Николаю II Петр Дмитриевич. Среди обозначенных министром направлений реформ – расширение местного самоуправления, веротерпимость, необходимость признания политическими преступниками лишь террористов, увеличение прав печати, изменение политики по отношению к окраинам. Но прежде всего, как только что назначенный министр рассказывал супруге, он «напирал на развитие самоуправления и призыв выборных в Петербург для обсуждения, как на единственное средство, которое может дать возможность России правильно развиваться».

Николай II вроде бы согласился со всеми мерами, по поводу же созыва «выборных» ничего внятного не ответил. Министр не стал сразу проявлять настойчивость в этом вопросе. Сначала он просто развернул публичную активность, абсолютно нехарактерную для столь высокопоставленного сановника. Перед общественностью впервые предстал руководитель МВД, достаточно свободно и уверенно рассказывающий (в том числе иностранным журналистам) о своей программе.

Знаковыми стали слова о доверии в речи, произнесенной Святополк-Мирским 16 (28) сентября, при вступлении в должность министра: «Административный опыт привел меня к глубокому убеждению, что плодотворность правительственного труда основана на благожелательном и искренне-доверчивом отношении к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще. Лишь при этих условиях работы можно получить взаимное доверие, без которого невозможно ожидать прочного успеха в деле устроения государства». Печать тотчас назвала выступление министра «золотыми словами», сказанными с необычной для представителя власти «обаятельной откровенностью и ясностью», и символизирующими начало «политики искренности».

В ответ последовал шквал приветственных откликов со стороны городских дум и земских собраний с благодарностями за выраженное «доверие». Чуть ли не каждое учреждение хотело быть первым «в выражении радостного впечатления и бодрых надежд, которые возбудила программа министра внутренних дел в земских и думских кругах, в печати, во всем истинно просвещенном русском обществе».

«Моя деятельность будет построена на принципах истинного и широкого либерализма…» П. Д. Святополк-Мирский, министр внутренних дел в 1904–1905 годах

 Сенсационно прозвучала ключевая программная установка, сформулированная в интервью корреспонденту Associated Press: «Моя деятельность будет построена на принципах истинного и широкого либерализма – постольку, конечно, поскольку либерализм этот не поведет к изменению существующего теперь порядка… я буду стараться согласовывать мои действия с духом истинного и широкого прогресса».

Важнейшие направления внутренней политики – обеспечение веротерпимости и решение «еврейского вопроса, который меня сильно интересует». «Я враг религиозных преследований и сторонник возможно полной свободы совести, но с некоторыми оговорками, – декларировал Святополк-Мирский. – Я буду продолжать прилагать старания к тому, чтобы в нашей обширной империи мирно уживались разнородные вероисповедания».

«Весеннее настроение»

Начало «перестройки» ознаменовалось не только многообещающими словами, но и реальными послаблениями «полицейской политики»

 «Повеяло весной» – метафора Алексея Суворина, издателя и редактора «Нового времени», мгновенно вошедшая в общественное сознание, придав особый колорит социокультурной атмосфере того времени. По степени влияния на менталитет с этим образом «весны» может сравниться легендарная «Оттепель» Ильи Эренбурга (название повести стало символом целой исторической эпохи после смерти Сталина). «Разве речь министра внутренних дел, сказанная 16 сентября, не веяние весны, не ясный ее признак? – писал Суворин. – Она говорит об обществе, о земстве, о взаимном доверии, основанном на искренности».

Начало «перестройки» ознаменовалось не только многообещающими словами, но и реальными послаблениями «полицейской политики» в отношении прессы, общественных организаций. Особенно способствовало «доверию» то, что из Сибири и северных губерний было освобождено несколько сотен тысяч «политических», в основном сосланных во времена Плеве в административном порядке, без суда. Печать оживала благодаря «гласности» – росли тиражи, появлялись новые издания. Изменился стиль и язык, стало возможным серьезное и более откровенное обсуждение вопросов политики и общественной жизни.

Власть стала подвергаться немыслимой прежде критике, при этом под «бюрократией» – дозволенной мишенью для нападок – всеми подразумевалось самодержавие

 Власть стала подвергаться немыслимой прежде критике, при этом под бюрократией – официально дозволенной мишени для нападок – всеми подразумевалось самодержавие. Говорить в легальной печати о конституции еще опасались, заменяя это понятие словами «идеал» или «реформа» (крылатым выражением стало «Нам нужна реформа, а не реформы»). Журналист прогрессивной газеты «Русь» Лев Львов (Клячко) вспоминал об энтузиазме, с которым либералы подхватили лозунг доверия: «Здесь усмотрели намек чуть ли не на конституцию. Слово это, однако, выговаривать печатно не решались. Стали прибегать к эзоповым приемам. Вместо слова «конституция» печатали «кон…юнктура». В обществе любимыми стали слова, начинавшиеся со слога «кон»: коньяк, контора, консул. Причем установилась манера чуть приостанавливаться на первом слоге при выговаривании этих слов».

Настроение «организованной» либеральной общественности в концентрированном виде выразил земский съезд, прошедший 6-8 ноября в Петербурге. Резолюция съезда – «11 тезисов» – произвела огромное впечатление на всю страну в качестве, по сути, конституционной программы либеральной оппозиции. Пикантность ситуации со съездом придавало то, что он проводился как частное совещание, на квартирах петербургских общественных деятелей. Святополк-Мирский, обещавший лидерам либералов добиться официального разрешения Николая II, был предварительно ознакомлен с программой и проектом резолюции съезда и, в общем, соглашался с их идеологией. Государь, однако, не санкционировал «сборище». В свою очередь, глава МВД заверил земцев, что будет смотреть на оппозиционные собрания сквозь пальцы и репрессивных мер применять не станет. Околоточные, дежурившие у домов, где проходили заседания, вежливо брали руку под козырек и указывали дорогу: «Вам сюда, господа».

Резолюция осуждала «ненормальность» существующего порядка государственного управления, приводящего к «полной разобщенности правительства с обществом». «Бюрократический строй» обвинялся в создании «почвы для широкого проявления административного произвола и личного усмотрения», что «лишает общество… необходимой уверенности в охране законных прав всех и каждого и подрывает доверие его к правительству». От власти требовалось обеспечение свободы совести и вероисповедания, свободы слова и печати, собраний и союзов, а также равенства для всех граждан личных, гражданских и политических прав. Главным же требованием стал созыв «свободно избранных представителей народа». Причем большинство съезда высказалось за народное представительство, обладающее законодательной властью (в том числе в вопросах «установления государственной росписи доходов и расходов и в контроле над законностью действий администрации»).

Беспрецедентным общественным явлением стала «банкетная компания», во многом стимулированная земским съездом. По всей стране проходили формально посвященные 40-летию введения в России Судебных уставов банкеты, которые заменяли запрещенные политические собрания и митинги. На многих банкетах не только зачитывалась и одобрялась резолюция земского съезда, но выдвигались и более радикальные политические требования – введения конституции и созыва народного представительства.

На бюрократическом фронте

Пока вдохновленная «весенним настроением» общественность активизировалась и все увереннее склонялась к более радикальным политическим требованиям, Святополк-Мирский вел борьбу за программу реформ по всем канонам бюрократического искусства. Министра пугали резкие перемены настроения Николая II. Например, через полтора месяца после назначения он вдруг заявил Святополк-Мирскому, что даст ему такой рескрипт, «чтобы поняли, что никаких перемен не будет».

Министр на каждом докладе Николаю II пытался внушить царю мысль о необходимости народного представительства – хотя бы в форме включения «выборных» в состав Государственного совета. Он говорил, что требуется «обязательно участие выборных в законодательстве, что 99% мыслящей России этого желает». С удивительным равнодушием реагировал Николай II на тревожные предупреждения: «Если не сделать либеральные реформы и не удовлетворить вполне естественные желания всех, то перемены будут и уже в виде революции». Царь, под влиянием реакционных кругов, начавших травлю Святополк-Мирского в самых консервативных изданиях (либералы называли их «филинами»), выражал неудовольствие, что он дает интервью, публично говорит о программе, что «распустил печать и ведет свою политику». И вообще, «перемен хотят только интеллигенты, а народ не хочет».

Вопрос о представительстве оказался для царя самым острым. Понимая это, Святополк-Мирский пытался окрасить свои предложения в славянофильскую риторику (мол, получится «самобытная форма» участия населения в законодательстве, при этом заявления о нуждах населения будут «восходить к престолу непосредственно, не преломляясь в бюрократической среде»). По настоянию министра царь созвал в начале декабря большое совещание для обсуждения указа о реформах. В конечном счете, оно одобрило 3-й пункт, предусматривавший подобие законосовещательного представительства. Однако, в последний момент из согласованного текста указа царь этот 3-й пункт все-таки вычеркнул. Святополк-Мирский был шокирован, узнав об этом решении только поздним вечером, из письма Витте. Через день, на докладе у Николая II, он попросился в отставку, и царь пообещал отпустить его через месяц. «Я убежден, что через 6 месяцев вы будете раскаиваться, что уничтожили пункт о выборных», – предупредил министр. Государь согласится на созыв Думы с законодательными почти через год, издав в критической ситуации Манифест 17 октября 1905 года…

Царский указ без ожидавшегося пункта о представительстве вызвал разочарование и осуждение общественности. Впрочем, оценивая оставшиеся в указе положения, печать признавала: «Общий характер намеченных преобразований – несомненно, прогрессивный», они «призваны осуществить основные положения политического либерализма». В самом начале Указа говорилось о разрабатываемых мерах «по устроению крестьянской жизни» и изменении законодательства, касающегося крестьян (предполагавшаяся идеология реформ затем была реализована, в значительной степени, Петром Столыпиным).

Витте в беседах с либеральными общественными деятелями обещал добиться полноценного осуществления всех реформ, предусмотренных в Уставе: «Я теперь им так законопачу, что уже назад не придется вытащить». Но вскоре и самому Витте придется признать, что план преобразований провалился из-за саботажа в правящих сферах: «Если бы только Указ 12 декабря, даже и с вычеркнутым пунктом, получил быстрое, полное, главным образом, искреннее осуществление, то я не сомневаюсь в том, что он значительно бы способствовал успокоению революционного настроения, разлитого во всех слоях общества».

Отставка Святополк-Мирского – с формулировкой «по расстроенному здоровью» – была подписана 18 января (1 февраля) 1905 года, но, по сути, он и так уже был не у дел и просто «сидел на чемоданах». Проблемы в координации действий военных и гражданских властей, неадекватность влияния дворцовых кругов, наконец, отсутствие объединенного правительства как коллегиального и ответственного центра принятия решений – все это способствовало трагедии «Кровавого воскресенья». Консервативные недоброжелатели Святополк-Мирского поставили ему в вину и события 9 января: проявил, де, слабость, допустил «беспорядки». И вообще, виноват в начале революции: «распустил» подданных «весенними» вольностями.

«Дух его живет в России…»

Либеральная печать сочувственно отреагировала на уход Святополк-Мирского, не сумевшего реализовать «стремления к просвещенному самодержавию». «Святополк-Мирский покинул свой пост, но дух его живет в России, одобренный Высочайшей волей, изложенной в Указе 12 декабря… Полицейско-бюрократической системе он противопоставил широкое доверие; произволу и усмотрению – строгую законность», писали «Биржевые ведомости».

А газета «Русь» написала: «Рыцарь на час», скажет, быть может, будущий хладнокровный историк, которому откроется возможность без обиняков и умолчаний описать историю смутного времени Руси в начале ХХ века. Пусть, но и рыцарство есть рыцарство. Наш вековой бюрократический уклад – не ветряная мельница, и борьба с ним почетна даже для павшего. Брешь в этом укладе все же пробита».

«Намерения Святополк-Мирского были чисты и искренни, – свидетельствовал известный либеральный деятель и историк Александр Кизеветтер. – Один только был у них недостаток: они были безнадежно запоздалыми. Святополк-Мирский полагал, что смута уляжется, лишь только власть выскажет доверие обществу. А между тем, на очередь ставилась уже совсем обратная задача: задача создания такого правительства, при котором власть могла бы получить доверие от общества».

И действительно, предлагавшиеся Святополк-Мирским реформы, способные поднять авторитет власти, сдержать нарастающее оппозиционное движение, ослабить социально-психологические предпосылки стихийного революционного экстремизма, запоздали. Практическое же их осуществление, по сути, саботировалось бюрократией. Уступки со стороны власти, о которых мечтали еще вчера, воспринимались как недостаточные, не производили эффекта на общественное мнение, все более единодушное в своем настроении – «Так дальше жить нельзя!» (Сразу вспоминается культовый фильм Станислава Говорухина 1990 года с почти таким же названием.)

Общественность была разочарована половинчатостью и непоследовательностью властей, что подталкивало оппозицию к еще более радикальным требованиям. К сожалению, по такой схеме будут развиваться и все последующие реформаторские шаги царской власти – вплоть до февраля 1917-го…

Впрочем, подобный стиль отношения российской власти к реформам, видимо, исторически «закодирован» в менталитете нашей правящей элиты, и это неизменно проявляется в самые различные периоды жизни страны. Неспособность адекватно оценить потребность в преобразованиях, понять, насколько сильно в общественном сознании желание «перемен» и уже ограничен лимит ожидания, наконец, каково реальное отношение народа к власти (причем именно политическое!) —  все это не раз имело весьма драматичные и даже роковые исторические последствия. Процесс «перестройки» конца  1980-х и судьба реформ 1990-х демонстрируют множество свидетельств такой  тенденции. И, к сожалению, не исчерпывают до сих пор актуальность всех этих исторических параллелей.

Игорь АРХИПОВ
кандидат исторических наук

Похожие сообщения

Добавить комментарий

Наверх
X