Михаил Пиотровский

Михаил Пиотровский: Эрмитаж – имперский музей, и это многих злит

Дата Сен 16, 14 • Нет комментариев

Особая атмосфера Михаил Пиотровский: мы уважаем взрослых туристов, но ребенок, который сидит на полу и рассматривает картины, нам дороже Музеи стали значительно влиятельнее....
Pin It

Главная » Журнал "Управление Бизнесом" №15, Наши спикеры » Михаил Пиотровский: Эрмитаж – имперский музей, и это многих злит

Особая атмосфера

Михаил Пиотровский: мы уважаем взрослых туристов, но ребенок, который сидит на полу и рассматривает картины, нам дороже

Музеи стали значительно влиятельнее. К Союзу музеев России прислушиваются. А два десятка лет назад музеям позволила выжить дарованная от безденежья автономия, рассказал директор Государственного Эрмитажа, глава российского Союза музеев Михаил Пиотровский. Сегодня свою независимость имперскому музею приходится отстаивать.

– Михаил Борисович, Эрмитажу в этом году 250 лет, пройдет много различных мероприятий. Какие из них вы бы выделили?

– Мы отмечаем свое 250-летие не так, как обычно справляют юбилеи – у нас не будет торжественного заседания, вручения подарков. А будут выставки. В основном отчетные – что мы сделали за последние 25 лет. Одна из них посвящена Эрмитажу Екатерины, остальные – рассказы о наших приобретениях, археологических исследованиях и реставрационных работах за этот период. Готовится выставка, посвященная истории Эрмитажа в витринах. Думаю, это будет самое интересное. Потому что экспозицию рам имеет возможность показать любой музей, а представить собственную историю выставочного дизайна в собрании красивых витрин может позволить себе редкий музей. Это достаточно новая идея, она будет интересным примером того, как развивается музей: слово это все знают, а его содержание – не очень. Ну и трудно не упомянуть такие эффектные выставки, как «Высочайшего двора служители» – ливрейный костюм конца XIX – начала XX века в собрании Государственного Эрмитажа, и «Манифеста 10» (одна из самых знаменитых европейских биеннале современного искусства. –Ред.).

– А в археологии к чему привлекли бы внимание?

Археология подняла Эрмитаж до статуса универсального музея. Сегодня это научный центр, академия, университет, театр, хранилище

 – Нам удалось сохранить археологические экспедиции – это самое главное. Археология – наша основа. Когда силами наших сотрудников начались раскопки, Эрмитаж перерос картинную галерею и стал универсальным музеем: научным центром, академией, университетом, театром, хранилищем. На его базе сформировались научные школы. Эрмитаж и есть все это, а не просто отдельные экспонаты в залах, ставшие его визитной карточкой. Это принципиально новая категория, которая отличает нас от многих других музеев.

После революции собрание почти перестало пополняться обычными способами, и тогда археология явилась главным источником новых поступлений и одновременно способом сохранить честь великого музея. В середине XX века имя Эрмитажа достойно звучало за рубежом именно благодаря археологическим открытиям мирового значения: раскопки античных городов на юге России, Кавказ, Урарту, Средняя Азия – фрески Пенджикента, псковские фрески…

Археология позволила сохранить музейные, культурные связи России в конце XX века, когда СССР распался. Тогда и денег не было, но мы приняли решение, что все экспедиции, направления исследований продолжатся.

Это нам удалось. Было время, когда Эрмитаж оставался самым крупным археологическим учреждением России, у нас экспедиций было больше, чем даже в Институте материальной культуры РАН. Не прерывались раскопки в Крыму. Когда полуостров вошел в состав другого государства, поддерживать прежние связи было несложно. Посмотрим, будет ли легко сейчас.

– Получается, что в отдельно взятой сфере удалось сохранить СССР?

Эрмитаж – имперский музей. Империя – это политическая система, которая любуется тем, что в ней сосуществуют разные культуры

 – Я бы сказал по-другому – удалось сохранить Российскую империю. Мы – имперский музей, и мы исходим из этого, хотя это многих злит. Империя – это политическая система, которая любуется тем, что в ней сосуществуют разные культуры. Эти традиции мы сохраняем.

– Когда на бывшей территории СССР появилось множество государственных границ, как решался вопрос, связанный с раскопанными артефактами – кому они доставались?

– Этот вопрос был решен еще до развала СССР – экспедиции давно перестали привозить экспонаты из раскопок. По мере того как в республиках появились свои музеи, университеты и научные институты, археологические экспедиции из Москвы и Ленинграда стали оставлять находки на местах. Их могли лишь временно забрать для камеральной обработки.

Для ученых важно ездить, добывать информацию и публиковать ее, а не выяснять, у кого больше юридических прав на экспонат. По большому счету находки материальной культуры принадлежат всем людям на планете, и миссия музея – сделать их общедоступными. Мы можем долго спорить, кому принадлежат произведения искусства, перемещенные из Германии во время Второй мировой войны, но от этого их общемировое значение не меняется.

– А вы как относитесь к этому деликатному вопросу?

Политики преследуют очень узкие цели, а музеи исходят из более широких общечеловеческих гуманных мотивов

 – Наш грех не в том, что мы вывезли, а в том, что долгие годы все это прятали, не публиковали. Сейчас мы постоянно проводим с немцами выставки, готовим публикации. И все, дальше не важно, где это лежит. Люди могут это увидеть. В этом тоже наша миссия – таким образом учить политиков. Они преследуют очень узкие цели, а музеи исходят из более широких общечеловеческих гуманных мотивов.

– После обретения независимости бывшие советские республики не обращались к вам с просьбой что-то «вернуть на Родину»? В частности, я говорю о «золотом воине» из Казахстана.

– Вспомним, что среднеазиатские республики появились после революции – их создала Советская власть на территории бывшей Российской империи. Пока не появились республиканские музеи, находки попросту негде было хранить на местах.

Что касается вещей, найденных ранее, до советского периода, то права на них у всех одинаковые. Точно так же мы не можем говорить, что мы скифы, как утверждал Блок. Их потомками могут считать себя только осетины, но наследниками являемся мы все. Это наследие, которое вошло в кровь. Поэтому разговор о том, у кого что вывезли и кому это должно принадлежать, смешон. Те, кто заявляет свои права, скорее всего – пришельцы, завоеватели, а исторические вещи принадлежали совсем другому народу. Тут лучше не устраивать выяснения. Если на вашей территории нашли и у вас есть где хранить, – надо оставлять.

Это касается и наших регионов. Одна из последних таких историй – курганы Аржан I-II (раннескифские захоронения. – Ред.). Раскопки вели в Туве, а находки привезли на реставрацию в Эрмитаж – без этого они не имели бы вида. Было ясно, что они должны вернуться в Туву, но мы провоцировали администрацию: говорили, что вернем только после того, когда там будет построен музей. И его построили! Прекрасный музей – сейчас вещи выставляются там, они находятся под охраной, и ни у кого нет беспокойства по поводу их содержания.

– В провинциальных музеях вопрос содержания, охраны – проблема?

– С этим везде сложно, музей – всегда риск. Абсолютную безопасность и доступность невозможно совместить. Но без зрителя, ученых, искусствоведов вещи тоже умирают. Нужен баланс и соблюдение правил.

После распада СССР мы на какое-то время ввели мораторий на проведение выездных региональных выставок. Потом сформулировали свой список требований к музеям, которые хотят видеть наши экспонаты в своих залах. Они жесткие. Речь идет об обеспечении достаточно сложной системы безопасности, в том числе безопасности содержания: климат-контроль, вентиляция, умение этим управлять.

– И много желающих пригласить вас было после этого?

– Выездные выставки мы стали организовывать только с середины 90-х, до этого даже просто везти было небезопасно. Мы подвигли на реконструкцию порядка 15 музеев. Хороший пример – Татарстан. Сначала там картинную галерею в Музее изобразительных искусств реконструировали, чтобы показать Перещепинский клад (византийские, древнеболгарские, персидские и аварские ценности, обнаруженные у деревни Малое Перещепино под Полтавой. –Ред.), затем – выставочный центр и наконец построили специальный комплекс «Эрмитаж-Казань».

На самом деле не так много и требуется, чтобы оборудовать музей под современные требования, но нужна воля местной власти. Когда Минтимер Шаймиев попросил привезти выставку из Эрмитажа, он спросил, что для этого надо. Я перечислил. В течение полутора лет все сделали.

Из последних наших «провокаций» – реконструкция музеев в Омске.

Такая политика большого музея позволяет приводить в нормативное состояние региональные музеи. За последние десятилетия произошли разительные изменения – практически во всех крупных центрах России есть музеи, которые вполне отвечают современным требованиям.

– К вам обращаются с просьбой привезти хоть какую-нибудь выставку или чаще целевую?

– Бывает, просят и «привезите что-нибудь», но, как правило, высказывают пожелание по теме. Поначалу было просто «нам бы что-нибудь западное». Потому что в регионах отечественные художники представлены неплохо, некоторые музеи имеют полотна, достойные крупных национальных музеев. Иногда просят что-то, связанное с местными традициями. Татарстан, например, попросил выставку, посвященную Золотой орде, с которой там все начиналось. А потом пошли импрессионисты и т. д.

– Вы возглавили Эрмитаж в 1992 году, то есть в начале рыночных реформ. Как музей входил в рынок?

– В 90-х попросту не стало бюджетных средств. Такая ситуация во всей стране сложилась. Мы стали крутиться. Надо не забывать об особенностях нашего менталитета. Рынок в российском понятии – это базар, и для нас «рынок» и «черный рынок» практически синонимы, поэтому отечественный вариант рынка не стоит абсолютизировать. С другой стороны, Эрмитаж – это музей, который всегда был связан со всем остальным миром. Мы начали анализировать, как живут другие, и увидели, что как такового свободного рынка на Западе, в Америке нет, а есть жестко регулируемые. И мы стали учиться у западных коллег, как жить в рыночных условиях. Бывало, и обжигались на проходимцах – иностранцах русского происхождения. Начали работать с крупнейшими консультантами.

Важно не изобретать колесо, а почаще спрашивать у тех, кто имеет большой опыт, именно большой. Нашим консультантом стала известная юридическая фирма McKenzie. Их услуги очень дороги, но нам удалось договориться о консультациях на бесплатной основе. Консультанты дали ряд советов, как в определенных ситуациях поступают даже не музеи, а крупные фирмы. А мы уже адаптировали эту тактику под музей. Постепенно научились зарабатывать деньги, и деньги пошли к деньгам. Потому что если ты умеешь это делать, то дают деньги и государство, и меценаты.

Если 25 лет назад бюджет Эрмитажа составлял один миллион долларов, то сегодня – 160 миллионов

 Начали развивать систему меценатства, связи с общественностью. Средств стало достаточно, чтобы перейти от стадии выживания к развитию. Через какое-то время напомнили о своем существовании государству – нас вернули в расходную часть бюджета. Если 25 лет назад бюджет Эрмитажа составлял 1 миллион долларов, то сегодня – 160 миллионов.

Тогда автономия позволила выжить музеям, и не только им. 20 лет назад денег не было, но появилась свобода в принятии решений. Сегодня музеи значительно более влиятельны. К Союзу музеев прислушиваются. Так, кстати, во всем мире. Но независимость нужно защищать, потому что когда появляются деньги, оборотные средства, ты успешен, проводятся красивые праздники, и тут же находятся желающие поруководить. Усиливается бюрократическая отчетность: отчитайтесь о том, об этом – каждый день циркуляры получаем.

Когда у музея появляются оборотные средства на развитие, тут же находятся желающие поруководить им. Но музей сам должен решать, что есть искусство

 Но музей сам должен определять, где и что делать, им нельзя командовать, это неэффективно. При организации выставок именно мы должны решать, что есть искусство. Потом да – нужно отчитаться, куда потрачены деньги.

– А какова структура доходов вашего бюджета?

– Эта структура долгие годы не меняется. Около 60% составляют поступления из федерального бюджета, остальные 40% – внебюджетные. Незначительно варьирует количество спонсорских средств. В связи с 250-летием временно выросли объемы на капитальное строительство.

Эта структура характерна почти для всех крупных европейских музеев. «Метрополитен» в Нью-Йорке – частный музей, но и там город дает около 30%.

– Вы не планируете менять льготную политику – отменять бесплатные билеты, бесплатный день?

– Нет, эта наша принципиальная позиция. С одной стороны, люди должны платить за вход. Это необходимо и в плане поступления денег в музей, и в моральном плане. У англосаксов можно делать посещение музеев бесплатным, а у нас, французов, итальянцев нельзя – мы не можем ценить то, что достается нам бесплатно.

С другой стороны, есть люди, которые не могут платить за вход, но нам очень важно, чтобы они приходили. Это позволяет старшему поколению приобщать к музею своих внуков. А это высшая категория пользы, которую невозможно выразить цифрами. Но и льготы нужно предоставлять грамотно, анализировать их эффективность.

Например, снижение цены на билет в Эрмитаж для граждан России. Как показал анализ, толку от этой скидки никакой: как статистически (количество посетителей не увеличилось), так и с точки зрения целеполагания – она не работает на создание хорошей атмосферы, как изначально задумывалось. Даже наоборот – со всех сторон стали поступали претензии. Туристические компании возмущались, почему иностранцы должны платить больше, а российские посетители – «почему я должен предъявлять документ, что, по мне не видно?». Поэтому мы постепенно снижаем скидку. Для музея очень важно настроение, с которым люди приходят и уходят.

Что касается бесплатного дня, считаю, что он должен быть – один раз в месяц, когда двери открыты для всех. Но и тут нужно следить за процессом. Лувр, например, отказался от бесплатного дня в высокий сезон, Ватикан тоже, потому что туристические компании начали злоупотреблять этим – планировать посещение музея именно на этот день, хотя с туристов деньги за билет по-прежнему брали. В результате «день открытых дверей» для неорганизованных туристов оказался труднодоступным.

Цена билета – это социальный вопрос, за ней надо следить. Музеи не должны забывать, что прибыль – не главная их цель.

– Крупные музеи любят сравнивать по посещаемости…

– Очень важная вещь – целеполагание. Министерство культуры РФ давит на нас: посещаемость Лувра восемь миллионов в год, а у вас – три, о ужас! Но нельзя всех на одну доску ставить, устраивать соревнование – оно бессмысленно. Нужно просчитать оптимальное количество посетителей для конкретного музея. Когда французы разрабатывали проект «Большой Лувр», они приняли решение, что в музей должно приходить пять миллионов человек в год. И к этому шаг за шагом шли, наращивая свои возможности. Сегодня Лувр посещают свыше восьми миллионов, что далеко не предел. И музей стонет, потому что это уже не посетители, а толпа. Ценителям искусства некомфортно в такой обстановке посещать музей.

В советское время в Эрмитаже посещаемость достигала четырех миллионов человек в год, а это уже тяжеловато, тогда и началась программа расширения площадей. У нас нет столь яркой сезонности, как в Петергофе, тем не менее есть высокий сезон.

Мы отреставрировали Восточное крыло, туда переезжает весь третий этаж Зимнего дворца. Рассчитываем, что за счет этого расширения к нам будет приходить пять миллионов. Но за это надо побороться – люди пока еще не привыкли туда ходить. Нужно постоянно ставить цели. Их не всегда можно выразить в цифрах, которые так любит Минкульт. Главное – нужно понимать, зачем вы идете на тот или иной шаг.

Государственная, социальная политика должна быть не популистской, а сложной – с альтернативой, стимулами, гибкой, избирательной. С музеев требуют доступность: везите выставки по всей России, открывайте филиалы! А что значит доступность? Бесплатность? Так это у нас в стране не работает – люди, повторюсь, не ценят то, что им легко достается. К тому же если, как в 20-е годы, собирать со всех музеев часть коллекций и возить по стране, то музеи отдадут только третий-четвертый ряд. Шедевры в глубинку никогда не попадут.

Но есть другой вариант. Главные музеи страны могут сами возить свои коллекции, представлять их – показывать, рассказывать. И не только главные – есть замечательные коллекции в региональных музеях, например, в Казани – картины Николая Фешина, в Уфе – Давида Бурлюка. Есть совершенно разный авангард, пермская скульптура. Потрясающие вещи есть по музеям. Но для того, чтобы все это широко и активно показывать, нужны деньги, нужна страховка, причем некоммерческая.

Во всем мире существует государственная гарантия страхования. Суть ее проста: ты откладываешь деньги, происходит страховой случай – платишь, не происходит – не платишь. Страховым компаниям это невыгодно, они против. На страховку идут безумные деньги. У государства таких денег нет, меценат деньги на транспорт даст, а просто так другой компании, страховой, не хочет. Поэтому нужно создать страховую систему: гарантии возврата и т. д. Тогда музеи будут возить свои лучшие экспонаты.

Что касается филиалов. Мы создаем в городах не филиалы ( ведь это твое юридическое лицо, это часть тебя), а Эрмитажные центры. Они содержатся местной властью, которая выделяет средства, чтобы мы привозили супервыставки. Тогда это ценят и делают все, чтобы выставку посетило как можно больше людей.

Есть разные непрямолинейные варианты, которые позволяют вывозить в регионы первоклассное искусство.

– Каков ваш сегодняшний посетитель? Вы ощущаете падение уровня образования, культуры?

Не нужно расшаркиваться перед человеком с невысоким культурным уровнем, его следует подтягивать, ориентировать на более высокую планку

 – Наш посетитель разный, и потребности у него разные. И по возможности нужно удовлетворять всех. Пришел человек посмотреть на имперское великолепие, золото – уже хорошо. Но не нужно расшаркиваться перед человеком с невысоким культурным уровнем, его следует подтягивать, ориентировать на более высокую планку.

У нас есть студенческие кружки, клуб, туда ходит много молодежи, хотя у молодых сегодня большой выбор в среде массовой культуры. У нас замечательные дети. Мы уважительно относимся к взрослым туристам, они для нас важны, но ребенок, который, сидя на полу, рассматривает картины, нам дороже. Как и наши пенсионеры – они же всю жизнь ходили в музеи, а не вдруг начали ходить, потому что билет бесплатный.

Самый сложный посетитель – средний быстро разбогатевший слой. Эти люди очень уверены в себе и считают, что все знают.

Люди воспитываются альтернативами. Сколько ни запрещай мат, будут материться. Но если слышать нормальную красивую увлекательную русскую речь – будь то телевидение, лекции, сопровождение выставок, – это уже воспитывает.

– Как вы относитесь к масштабным акциям типа «Ночь музеев»?

– «Ночь музеев» придумали немцы, подхватили французы. Хорошо, что в этом нет кампании, и каждый музей выбирает свой формат работы. Эта акция подталкивает на нестандартные ходы.

Считаю, масштабные акции должны быть штучными. Когда праздновали 300-летие Петербурга, Эрмитаж работал двое суток днем и ночью бесплатно. Это было потрясающе – безумно сложно, но осталось как очень яркое воспоминание.

Нужно, чтобы в акции был особый смысл. Например, бессмысленно открывать Эрмитаж в «Ночь музеев», потому что большое количество людей пойдет именно туда, хотя цель акции – показать малопосещаемые музеи. А мы в это время открываем наше фондохранилище в Старой Деревне.

Сегодня музеи рассматривают разные варианты продления работы. Например, нам хотелось бы, чтобы это продление было, но не как прогулка перед ночным баром, рядом с ночной жизнью, но не вперемешку с ней.

– Время от времени вспыхивает ажиотаж вокруг темы подлинности музейных экспонатов. В Эрмитаже проблема подлинности существует?

– «Подлинность» – это бытовой и рыночный термин. Применительно к музеям используют слово «атрибуция» – установление авторства анонимного произведения, времени, места его создания или принадлежности к художественной школе.

Все, что находится в музеях, – подлинно (используя бытовой термин), потому что экспонаты сопровождает история того, как они туда попали. Если полотно 200 лет приписывали Леонардо да Винчи, а потом в результате научной работы оказалось, что это не Леонардо, музею от этого не убудет. Иногда школа художника не менее интересна. В любом случае это свидетель эпохи.

Относительно подмен – они есть, и в крупных музеях бывают, но это редкие случаи и касаются незначительных экспонатов. О крупных подменах в музеях мне неизвестно, и в профессиональных кругах я о них не слышал.

В музее есть проблема не подлинности, а именно атрибуции. Всегда ищут доказательства, что это не Пупкин, а Пикассо, например.

Определение авторства (каков процент участия художника в картине – 30? 40? 50?), школы (Рембранта, Рубенса?) – чрезвычайно сложный процесс. Достоверность иллюзорна. У технической экспертизы есть пределы. Она подтверждает, что либо есть, либо нет оснований считать, что это краски такого-то времени, вещь такой-то эпохи. Основная же экспертиза проводится на основании опыта – глазом, сердцем. Простых решений тут нет, и риск неизбежен.

Когда говорят о результатах экспертизы, имеют в виду выводы технической экспертизы, а когда речь идет о заключении эксперта-искусствоведа – это экспертное мнение опытного человека. А опыт у экспертов разный. Если мнение высказывает признанный эксперт, значит, вероятность достоверности его заключения составляет 60–70%. У нас работала Ирена Владимировна Линник – ей верили безоговорочно. Если она говорила: это такой-то художник, значит, такой.

…На выставке «Манифеста 10» размещена замечательная инсталляция известного немецкого художника Томаса Хиршхорна – угол разрушенного дома, а там, внутри, висят подлинные картины Малевича, Филонова, Розановой. Человек читает… ага, подлинные! И сразу другое отношение – взгляд становится пристальнее, глубже. Подлинная вещь эпохи несет в себе определенную энергию, которую еще надо понять. Вот что заложено в основе музейных предметов.

На рынке все совершенно по-другому. Там всем хочется иметь музейную вещь, лучше из Эрмитажа, еще лучше – украденную из Эрмитажа. Это мечта миллионера, особенно нувориша. Здесь своя конъюнктурная шкала оценки. Если, к прмиеру, полотно оказывается не кисти Рембранта, его цена сразу обрушивается, хотя историческая ценность может быть не ниже. На рынке очень остро стоит вопрос: подлинно – не подлинно. Между тем это оценки с разной степенью вероятности.

Есть хорошие подделки, а есть потерявшиеся атрибуции, нашедшиеся атрибуции – все это колеблется, обсуждать подлинность можно до бесконечности.

Если у тебя нет полной истории картины в документах, свидетельствующих, через какие руки она прошла, то подтвердить ее подлинность на сто процентов никто не возьмется. А таких документированных историй немного, и они в музеях.

Рынок постоянно сопровождает ажиотаж, он-то и порождает легенды – мол, все там, в музеях, подменили! Но надо понимать, что подменять музейную вещь смысла нет: подделку шедевра быстро обнаружат, и его продать невозможно. А копию второразрядной вещи замучаешься делать, и доход от нее незначителен. Слухи вокруг подмен в музеях – это популистский и очень мутный разговор, связанный с рынком. На нем свои эксперты, оборот каких-то картин, художники-копировальщики, продавцы покупатели.

– …Своя биржа, где цена той или иной картины может падать или подниматься в зависимости от вброса информации, слухов…

– Абсолютно! Дошло до того, что во всем мире эксперты боятся высказывать свое мнение. Потому что если вы сказали, что это – Пикассо, на вас могут подать в суд те, кто считает, что это не так, или наоборот.

Музейный эксперт проводит экспертизу не для личного обогащения – предмет его оценки вне рынка, у него нет цены. Когда же он проводит коммерческую экспертизу, то может и репутацию потерять, и под суд попасть.

– Скандал в Петербурге вокруг экспертизы Елены Баснер как раз и оказался на границе между музеем и рынком…

– Да, это тема качества экспертизы и ответственности. Коммерческий эксперт знает, что может оказаться в суде – как свидетель и даже как обвиняемый. Там на кону другие риски и деньги, свои правила игры, за этим стоят страховые компании.

Параллельно есть признанные искусствоведы, которые могут высказывать свое мнение. Пока мнение не высказано письменно и за это не заплачено, это уголовно ненаказуемое мнение. На Юридическом форуме у нас была дискуссия на эту тему. Многие пришли к заключению, что рынок и музеи нужно четко разграничить.

– А по какому принципу вы покупаете картины в Эрмитаж?

– Это коллективное решение. У нас два пункта: нужна ли эта вещь нам вообще, второе – нужна ли она нам по такой цене. У нас есть закупочная комиссия. Мы покупаем то, что нам нужно. Но это не значит, что если у нас нет Вермеера Дельфтского, то мы готовы его купить. Его и на рынке не бывает, и денег таких у нас нет. Мы покупаем вещи, связанные с историей России, музея. Например, акварель с пожаром Зимнего дворца нам очень нужна.

– А «Черный квадрат» Малевича вам очень был нужен? В Санкт-Петербурге его можно увидеть в Русском музее, именно там наиболее полно представлен художник.

– «Черные квадраты» все разные. Здесь концепция, идея важна. Малевич провозгласил ее три раза. Он меняет даты… это целая загадка. Кроме того, в «Черном квадрате» заключена блестящая идея – это та бездна, в которой весь смысл общечеловеческого и нашего существования. Это философские размышления, некий манифест в истории искусств, а потом уже не так интересно. Когда святой Лука нарисовал Мадонну с натуры – она ему явилась, – это было одно, а все рисунки после уже не имеют такой культурной ценности…

Беседовала Ирина Кравцова

Похожие сообщения

Добавить комментарий

Наверх
X