Рашид Доминов: Художники Возрождения нарушали свои же догмы

Дата Апр 25, 14 • Нет комментариев

«Я родом из театра…» Теплота, доброта, нежность, красота никуда не денутся из человеческого обихода при любом раскладе. В Петербурге живет художник Рашид Доминов. Его...
Pin It

Главная » Журнал "Управление Бизнесом" №13, Культура и искусство, Наши спикеры » Рашид Доминов: Художники Возрождения нарушали свои же догмы

«Я родом из театра…»

Теплота, доброта, нежность, красота никуда не денутся из человеческого обихода при любом раскладе.

В Петербурге живет художник Рашид Доминов. Его картины и иллюстрации на редкость нежны и красивы. Его взгляд – взгляд ребенка, которого не успели обидеть, его рука – рука профессионального живописца с отличной академической выучкой. В этом году в издательстве «Вита Нова» вышла книжка индийских народных сказок с его иллюстрациями. Мы поговорили с Доминовым о живописи, театре, Индии и многом другом.

  • Все мы родом из детства… Вы родились в Астрахани, как повлияли на вас впечатления южного каспийского детства?

– Я родом из театра. Меня еще пацаном, в 12 лет, отец отвел в астраханский театр, в декорационный цех, чтоб я не шатался по улицам. Папа мой не был ни художником, ни театральным человеком: закончил архитектурный техникум, стал строителем. Мне было интересно в подмастерьях, это же волшебный мир театра.

А в Ленинград меня привезла Евдокия Титова, преподавательница кружка рисования Дворца пионеров, я его тоже посещал. Привезла в СХШ (среднюю художественную школу при Академии художеств). С восьмого класса я в Ленинграде.

  • Трудовой стаж у вас начался с 12 лет?

– Можно так сказать. В первую смену я ходил в школу, а потом бежал в театр. Все гастрольные спектакли смотрел.

Я видел знаменитого осетинского артиста Владимира Тхапсаева, великого исполнителя роли Отелло. Пластика у него была изумительная. Коронный номер – с платком Дездемоны. Он батистовый платок сминал так, что получался твердый комок. Потом Тхапсаев швырял платок вверх. Платок быстро взлетал под потолок сцены, там расправлялся и медленно, уже развернувшийся, белый, падал вниз, планировал, как птица. И пока этот платок медленно опускался, Тхапсаев проигрывал такую гамму чувств, что рыдали все в зале. Актрисы – там две Дездемоны были, в очередь играли, – просто боялись с ним финальную сцену играть. Зарежет, задушит всерьез, не понарошку. Вот какой был артист.

  • С какими режиссерами вам было интереснее всего работать?

– С Ефимом Падве. Я делал для него спектакль в Малом драматическом, сейчас это Театр Европы. Спектакль «С весной я вернусь к тебе…», пьеса Казанцева по «Как закалялась сталь» Островского. Из театральных людей мне больше всего запомнился Александр Вампилов. Ефим Падве первым в Ленинграде поставил его пьесу «Прощание в июне» в Театре драмы и комедии, и «Старшего сына» он же первым поставил. А поскольку я был знаком с Падве, то и с Вампиловым познакомился. Последний раз мы с ним общались, когда в БДТ выходил спектакль «Прошлым летом в Чулимске».

Конечно, я теперь жалею, что ничего не запомнил, ни о чем серьезном у него тогда не спросил. Я же не знал, что через год он утонет в Байкале. Это был очень мягкий, приятный человек, умеющий слушать. Скромный. Рвался в Питер. Он говорил мне, что в Иркутске тоска зеленая, беспросветная. Он в газете какой-то служил. Идешь, говорит, в редакцию, – темень, грязь, тоска, смертная тоска. Он, мне кажется, до конца не осознавал своей славы. Его уже «вторым Чеховым» в драматургии называли, а он не то чтобы сторонился, а не осознавал, по-моему. У меня тогда была книжка Макса Фриша, пьесы, я у Вампилова спросил: «Саш, а как тебе Макс Фриш?» А он: «Хороший драматург, но рациональный». Рассказывал, как с друзьями пришел к Евтушенко. После иркутской темени входят в такие… хоромы. Евтушенко появляется, протягивает руки: «Ребята, подавите в себе классовые чувства».

  • А как вас занесло в книжную графику?

– Крестным отцом в этой области для меня стал Валерий Траугот. Однажды он, будучи главным редактором издательства «Детская литература», подошел ко мне и говорит: «Для вас у меня есть книга «Азбука театра» Юрия Алянского, про театр, грим, декорационные мастерские, про великих артистов». И я эту книжку оформил. Я тогда молодой был и нарисовал столько картинок, что издатель и Алянский пошли на увеличение объема: параллельно сюжетам Алянского я придумал свою историю в картинках…

Дальше мне предложили: «А следующей у нас будет «Азбука кино», затем «Азбука цирка»». И не успели мне это сказать, как все развалилось. И все эти «азбуки» вместе с Советским Союзом полетели в никуда. Потом был большой перерыв. И вот снова Траугот! Лет восемь тому назад он подошел к Алексею Захаренкову, директору издательства «Вита Нова», и предложил: «Давайте «Новую жизнь» Данте вам нарисует Доминов». А я всегда увлекался Италией времен Ренессанса, Флоренцией, Сиеной, и продолжаю их любить. Так что стихи Данте очень хорошо легли на эту мою любовь. Мой материал. Валерий Траугот точно это понял.

Весь период Возрождения, я считаю, высшая точка изобразительного искусства. Знаете, в чем высота художников Возрождения? Они действительно обожествили все, что рисовали. Не только евангельские сюжеты, а буквально все: природу, утварь, человеческое тело, животных, птиц. Превратили зримый мир в предмет поклонения.

Я надеюсь не раз еще побывать в Италии, но в последний приезд, помимо Флоренции и Сиены, где мы с женой останавливались, у меня еще была цель. Я очень хотел поехать в Ареццо посмотреть церковь святого Франциска, которую расписывал Пьеро делла Франческа. Заветная мечта увидеть эти фрески не в репродукциях, а вживую. И я ее осуществил. Я столько лет думал, когда же я в Ареццо попаду? При советской власти поди выберись за границу. А теперь – захотел и поехал. Вот ради делла Франческо и Ареццо мы и съездили в Италию.

  • Замечательный математик, альпинист и блестящий знаток живописи Марк Башмаков однажды упомянул о вашей близости к группе французских живописцев начала ХХ века «Наби» и в особенности к ее основателю художнику Морису Дени. Где вы впервые увидели его?

– Морис Дени – один из моих кумиров. Мне у него безумно нравится, когда тень и свет одного тона, но за счет оттенков видишь, где свет, а где тень. А если взять черно-белую фотографию, тона могут слиться. Я иногда это пытаюсь использовать, не всегда сознательно. Когда человек тебе близок, он влияет на тебя подсознательно. Не то чтобы ты хотел ему подражать, но просто идешь по протоптанной им дороге.

Впервые я увидел картины Мориса Дени в Эрмитаже, когда в СХШ учился. В интернате жили, в выходные делать было нечего – бегали в Эрмитаж. Это сейчас в Эрмитаже не протолкнуться, а тогда – пусто… На третьем этаже вообще никого не было… Там у Дени замечательные «Мать и дитя», «Христос и Марфа».

Конечно, мы тогда не доросли еще до импрессионизма и постимпрессионизма. Мы восхищались старыми мастерами, итальянскими в основном. Мастерством художников. Ракурсами необычными. Теперь я к этому немножко охладел… У нас же было академическое образование. Нас этому учили. Натурщик на одной ноге…

  • У вас что, натурщики стояли на одной ноге?

– Нет, это шутка такая художническая: натурщик на одной ноге. Должна быть поза, которая показывала бы конструкцию тела. Вот он так встал, видите, но рисовать это – невыразительно. Ну стоит и стоит. А вот, глядите, изогнулся, не на одну ногу встал даже, а просто чуть изогнулся. Теперь не как чурбачок стоит, появляется пластика. Позвоночник идет вот таким вот знаком, одна нога напрягается, другая – освобождается. В позе появляется сюжет, история…

Все это штампы, азы, а когда-то были открытиями, сделанными художниками Возрождения. Но когда я побывал в Италии уже соображающим, повзрослевшим человеком, понял, что все догмы, которыми нас пичкали, самими художниками Возрождения не очень-то соблюдались. Они их открыли, но они их и нарушали.

Вот пример. Нам говорили: «Если вы портрет пишете не анфас, а в профиль или три четверти, то надо между носом и рамой оставлять больше пространства, чем между затылком и рамой. В противном случае получается, что человек смотрит в стенку». В этом есть постановочно-академическая логика. Прихожу я в Уффици, смотрю – гениальная работа, потрясающий портрет: человек буквально утыкается носом в край, в границу картины. Экспрессия появляется. Более того, на одном портрете вообще пол головы рамой срезано.

Эти художники не академическими догмами питались, а жизнью и красотой жизни. Они разработали перспективу, которой мы пользуемся. Но когда изображали человека, не пользовались открытой ими перспективой. Художник Андреа Мантенья изобразил на одной из картин тело Христа после распятия. Ступни, пробитые гвоздями, обращены к нам, тело вытянуто, как дорога, а голова – конец дороги, конец пути. Если по законам перспективы, то ступни должны быть большими, а голова – маленькая. Но этого нет.

Почему на человеческое тело эти художники не распространяли законы перспективы? Объяснение потрясающее. Потому что человеческое тело – образ Божий, а не табуретка. Оптические иллюзии здесь не могут использоваться. Это будет кощунством и уродством. В плакате это возможно. «Ты записался добровольцем?» – гениальный плакат. Гигантский палец, который в тебя упирается. Но это не живопись, это публицистика. Вот я выкидываю кулак, смотрите, он – огромен, если он перед вашими глазами. У Сикейроса на фресках такое бывало. Но Сикейрос – плакатен и публицистичен. А живописно – нет, нехорошо. Хотя по законам перспективы все правильно. Пожалуйста, мой кулак у ваших глаз в два раза больше моей головы. Уродство. А если рисовать неодушевленный предмет – нормально, красиво.

  • Поговорим о совсем недавно оформленной вами книге «Индийские сказки и легенды», вышедшей в издательстве «Вита Нова». Вы бывали в Индии?

– В Индии я был давно, туристом. Но с ней еще вот какая связь. Вы в начале разговора меня про Астрахань спрашивали, так вот, в астраханском заповеднике растет лотос, птицы живут, которые зимуют в Индии. Астрахань вообще была «воротами в Индию». Афанасий Никитин же из Астрахани поплыл «за три моря». До сих пор в Астрахани есть район, где было индийское подворье, где жили индийские купцы. В Астрахани до революции вообще жило много индийцев. Это был узловой пункт торговли и связей с Востоком. Огромный, многонациональный город.


Из всех городов России Астрахань ближе всего к Индии. Здесь Индия чувствуется. Как в Петербурге чувствуется Европа. А я все-таки астраханец. С детства какая-то аура Востока, Индии меня окружала. Главное – восточная созерцательность, неспешность, ощущение покоя, незыблемости бытия. Очень разнятся восточный взгляд и европейский. На Востоке невозможно себе представить экспрессионизм.

Корежить человека, выкручивать его тело ради достижения живописного эффекта на Востоке не принято. Должно быть все спокойно, гармонично, без надрыва.

И мне близок такой антиэкспрессионистский подход. Так что редактор издательства «Вита Нова» Вадим Зартайский, который предложил мне иллюстрировать индийские сказки, угадал: мой материал. А это, знаете ли, чувствуется в моих картинах. Лет десять тому назад мы устраивали выставку в Лондоне, человек пять питерских художников участвовало. Я туда отправил свои парижские пейзажи. Галеристка мне потом рассказывала: «Странно, если к нам войдут сирийцы, или пакистанцы, или индусы, у твоих работ останавливаются сразу, тормозят…» Это правильно, они общий для нас код считывают. Они видят восточный взгляд на западный город. Этот взгляд никак или почти никак не объяснить. Я писал летние парижские улицы, набережную Сены. Но ведь это неважно, что нарисовано, важно – кто рисовал.

  • Когда были в Париже, ходили в музей Орсе?

– Конечно, прежде всего своего любимого Мориса Дени разыскивал. Если у нас в Эрмитаже только три его работы, то там я 33 нашел. Еще Морис Утрилло. Его в Эрмитаже вовсе нет, по-моему, а художник мощный. Но дело даже не в художниках, дело в атмосфере Парижа. Само ощущение счастья, праздника. Хемингуэй точно сказал: «Праздник, который всегда с тобой». Это и есть Париж.

  • Сказочный сюжет – деньги, летящие по воздуху… Когда вы работали над индийскими сказками, в чем чувствовали их своеобразие?

– Бесконечные превращения и перевоплощения. Самые волшебные сказки – индийские. Там все и всё перевоплощаются во всё и всех. Человек в зверя, зверь в человека, мужчина в женщину, и наоборот. И непонятный, даже неприятный для нас каннибализм. В этих сказках запросто положительные герои могут в наказание… съесть злодея. Заканчиваются иные сказки так: «Не понравился он им. Пошли и съели его…» Мне интереснее всего было место действия – Индия, та, которую я увидел, и та, которую я себе вообразил. Как они соединились. Это было интересно…

  • В том же издательстве «Вита Нова» вы закончили работу над книгой Никколо Макиавелли…

– Я проиллюстрировал «Государя», несколько его небольших вещей и комедию Макиавелли «Мандрагора», которую по моей просьбе в сборник включили. Это тоже мною любимое время и пространство. Медичи, Флоренция, Возрождение. Правда, Макиавелли, хоть и писал стихи плохие и комедии хорошие, совершенно не интересовался искусством. Это все мимо него прошло. Он, в отличие от титанов Возрождения, которые всем интересовались и все делали, что могли и умели, был первым в Европе «узким специалистом». Только политологом. Даже комедии у него, в общем-то, политологические. Поэтому у меня в этой работе была очень интересная пластическая задача. Я везде обошелся без человеческих фигур. И даже в «Мандрагоре» тоже. Мне кажется, у меня получилось, хотя пьесу без действующих лиц, по-моему, никто еще не иллюстрировал.


Я придумал такой неявный ход, разумеется, читаемый, но при некотором напряжении зрения и соображения. Сначала у меня – вид Флоренции, потом следующая картинка – интерьер, вдали видно ложе, и поскольку в комедии все к постели движется, то интерьер спальни на других картинках все отчетливее, ложе все крупнее, а на последней картинке на ложе видны тени человеческих фигур.

Композиции «Государя» и других политологических работ Макиавелли у меня вертикальные, вытянутые, а картинки к «Мандрагоре» – горизонтальные. Рампа, сцена, декорации. Я «Мандрагору» в этой книге к театру придвинул всеми возможными пластическими средствами. А что до политологических работ Макиавелли, то хотелось дать такой пластический момент: нарушение гармонии. Тревога. Саспенс. То ли что-то горит, то ли когото убивают. Надломилось что-то. И мы еще придумали с художественным редактором Мариной Захаренковой: на обороте иллюстрации краска будет чуть проступать, как кровь. Тоже такой зловещий оттенок. Сюрреалистический момент, но не бессмысленный. Должен сработать.

  • Какой будет следующая книга?

– Пока перерыв, но Вадим Зартайский сказал, что вся восточная поэзия, которую будет издавать «Вита Нова», за мной. Хафиз, Саади, Омар Хайям. Я, вообще, мог бы превратиться в книжного художника, как Фаворский, простите за нескромность. Нарукавники надел, лупу в руки – и пошел. Это из-за «Вита Нова». Художникам очень повезло, что есть такое издательство. Оно мне и другим художникам позволяет свои наработки, идеи, живописные и графические, воплощать, аккумулировать и тиражировать в тысячах экземплярах. Я, может быть, и совсем бы ушел в книжную графику, но… картинки порисовать тоже хочется.

  • Тогда обрисуйте хотя бы в нескольких словах положение современного станкового живописца в России, того, кто рисует «картинки». На что он живет?

– У меня кое-что из холстов покупается. Так что я, можно сказать, успешный художник. Мне не надо где-то дежурить или преподавать. Музеи, естественно, покупать, как это было при советской власти, сейчас почти ничего не в состоянии. Музеи обнищали, они не могут даже сотрудников своих отправить в командировки. Пример – моя родная астраханская картинная галерея.

  • Хорошая галерея?

– Очень хорошая. Там великолепно представлен русский авангард начала ХХ века. Вера ХлебниковаМитурич. «Жница» Казимира Малевича. Этот музей создавал астраханский купец Павел Догадин. Списывался с Третьяковым. Вообще, хотел создать такую астраханскую Третьяковку. Потом передал музей советской власти. Был его первым советским директором. Умер от тифа в 1919-м. Очень хорошие картины собраны. Там есть один из трех вариантов «Ночи на Днепре» Куинджи. Очень много Кустодиева, «Над Волгой» Нестерова…

Мне прежний директор музея, Николай Скоков, рассказывал, что перед войной он ездил в Москву пополнять коллекцию. Весь этот бесценный авангард – Малевич, Кандинский – на полу в запасниках лежал, по нему, как по половикам, ходили. Бери что хочешь. Он и брал. Но теперь в этом замечательном музее нет ни одного искусствоведа. Сидят какие-то тетеньки, культурологи местного разлива.

На государственные музеи современному российскому художнику рассчитывать не приходится

Так что на государственные музеи современному российскому художнику рассчитывать не приходится.

Поэтому – коллекционеры, во-первых. Во-вторых, богатые люди с хорошими интерьерами, дачами и виллами. Кто-то из них любит китчем стены завесить, а у кого-то есть вкус. Ходят по выставкам, галереям, смотрят, выбирают.

  • Чтобы вы посоветовали начинающим художникам?

– Очень сложный вопрос. Мы учились в Академии, у нас были образцы. Наш успех или неуспех связывался с тем, насколько мы приблизились к этим образцам. А теперь же нет мерил, критериев, образцов. С одной стороны, это плюс – свобода. А свобода всегда плюс. С другой стороны – минус. Потому что это дезориентирует и художника, и зрителя. Сейчас можно просто навалить кучу посреди галереи, и куратор будет говорить, что эта куча – образец современного актуального искусства.

  • Авангард?

– Какой же это авангард? На примере из другой области, театральной, расскажу, что такое авангард. Мне Сергей Юрский рассказывал про знаменитую постановку «Горе от ума» в БДТ. Ведь сначала Чацкого должен был играть Кирилл Лавров. Социальный герой, все нормально. Вдруг Товстоногов меняет распределение: Лавров будет играть Молчалина, а Чацкого… Юрский. А он только-только в театр поступил, из-за этого такой немного деревянный, смущающийся. После первой репетиции Товстоногов его спрашивает: «Ваше впечатление, Сергей?» Юрский отвечает: «Мне кажется, я в ансамбль не вписываюсь…» Товстоногов улыбается: «Прекрасно! Это-то мне и надо!» Вот это авангард – такой слом штампов.

  • По-моему, это реализм в высшем смысле…

– Нет, реализм в высшем смысле – это у Толстого. Помните сцену в «Анне Карениной» после скачек, когда Фру-Фру погибла, когда Анна Каренина себя выдала?.. Скандал в полку, Вронский едет к Карениной, поглаживает коленку, которая болит после падения, и его охватывает «радость от полноты жизни» – вот это реализм в высшем смысле.

Авангард – другое. Тадж-Махал, мавзолей любимой жены Шах-Джахана… Император планировал построить на другом берегу реки такой же мавзолей, только из черного мрамора. В Индии запрещено было строить на пологих левых берегах рек. Только на правых. А он хотел построить черный город смерти – отражение Тадж-Махала, а река вроде как зеркало. Вот это – авангард. И реакция была соответствующая. Сын, чтобы отец не совершил святотатства, сверг его, заключил в темницу, довольно комфортабельную, только с одним окном – на Тадж-Махал. Вот это – авангард. Это – смелость. А навалить кучу под Моной Лизой, чтобы женщины-искусствоведы в очках и мини-юбках сломя головы неслись с воплями: «Не трогайте! Это акт художнического самовыражения!» – разве это авангард? Коммерция…

Нужно просто выбрать себе вектор. Понять, что такое красота для тебя. И двигаться к этому образцу

Ориентиры потеряны. Это плохо. Ведь когда говорили «первый поэт Англии», «первый художник Франции», это что значило? Это значило, что есть образец. Это значило, что есть вектор. Не в смысле «сделай, как он». Сделай лучше, чем он. Нужно просто выбрать себе вектор. Понять, что такое красота для тебя. И двигаться к этому образцу. Выбирай, что ты будешь делать. Кучу сделаешь посередине зала, что тоже сейчас делается художниками, или нарисуешь портрет любимого человека. Твой выбор, твой вектор.

Ведь общечеловеческие вещи все равно сохраняются. Теплота, доброта, нежность, красота никуда не денутся из человеческого обихода при любом раскладе. Я сотрудничал с одной галеристкой. Потом она резко поменяла ориентацию, – не в том смысле, не улыбайтесь… Она стала делать современное актуальное искусство, инсталляционное. Туши распиленные, головы пенопластовые, вскрытые унитазы, трубы какие-то. Я ей стал не нужен как художник, но отношения человеческие остались. Как-то она ко мне приходит, говорит: «Я хочу работу у тебя купить, для подарка». Выбрала, купила. Я ей говорю: «Дари свои арт-объекты, что ты у меня-то покупаешь?» А она мне без всякой улыбки: «Да ты что? Я ему что, унитаз распиленный на день рождения подарю? Такой перформанс получится, мама не горюй».

Никита Елисеев

Похожие сообщения

Добавить комментарий

Наверх
X