Евгений Анисимов

Штурм неба

Дата Сен 28, 18 • Нет комментариев

Евгений Анисимов: жизнь по-настоящему интересна там, где есть борьба, где есть обходные маневры, в сопротивлении и...
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» №43, Культура и искусство » Штурм неба

Евгений Анисимов: жизнь по-настоящему интересна там, где есть борьба, где есть обходные маневры, в сопротивлении и хитрость развивается, и идеи появляются.

Евгений Анисимов – историк, профессор Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге, член Президентского совета. Крупнейший специалист по эпохе Петра Первого. С нее мы начали свой разговор, фактически в ней и остались. Не только потому, что Петр в рассказах Евгения Анисимова невероятно живой и интересный, но и потому, что в этих рассказах ощутима актуальность этого монарха. Анисимов занимается эпохой Петра не потому, что она была давно, а потому, что она… осталась.

Люди прошлого

– Вы один из самых крупных знатоков истории Петра Первого, что вас привлекло и привлекает в этой теме?

– Ее параллелизм с современной эпохой. Кроме того, интересно писать о гениальных людях. Хотя… Ольга Чайковская, замечательная журналистка, в свое время сказала: «Несомненно, Гоголь может написать Чичикова, а Чичиков Гоголя – никогда».

Первая моя книга была о Елизавете Петровне. Она протянула мне свою надушенную ручку и вытащила из советской историографии, совершенно омертвевшей к тому времени

Первая моя книга, в начале перестройки, была о Елизавете Петровне. Меня потянуло к «дщери Петровой». Я люблю женщин, а это такая необыкновенная женщина. Знаете, Салтыков-Щедрин писал о своей жене: «Ее мечта – иметь квартиру: в одной комнате – шоколад, в другой – мармелад, а в третьей – переодеваться». Вот Елизавета Петровна эту извечную, нормальную женскую мечту реализовала. Мне это было очень мило и любопытно. Она мне протянула свою надушенную ручку и – вытащила из советской историографии, совершенно омертвевшей к тому времени. Я тогда читал множество лекций и видел, что людям интересны люди. Не общественно-экономические формации, а люди.

Второе, что мне было очень важно, когда я писал книгу про Елизавету, – это борьба с «пикулятиной». Тогда я вступил в очень жесткую полемику с Валентином Пикулем, читал много лекций по поводу его творений. И по ходу этих лекций, в которых рассказывал о многочисленных ошибках исторического беллетриста, я понял самое главное, что отличает меня от этого исторического романиста. Я испытываю уважение к людям прошлого. Они никогда не смогут ответить на недобросовестные искажения фактов, даже просто на суровую критику. Поэтому к людям прошлого нужно подходить деликатно. Они беззащитны перед нами. Как и мы будем потом беззащитны перед нашими дальними потомками. Такой у меня подход к историческим личностям, к людям прошлого. Когда я захожу в первые залы Русского музея, где портретная живопись XVIII века, у меня такое впечатление, что к знакомым пришел. Я целую книжку написал – «Толпа героев». Одна женщина, прочитав рукопись, сказала: «Ну, они все – жизнелюбцы!» И это действительно так. Но все они не могут сравниться с личностью Петра. Только что закончил его биографическую хронику. Триста печатных листов: каждый день жизни Петра Алексеевича Романова (а чуть ли не все его дни зафиксированы документально).

Евгений АнисимовЛичность поднимается необыкновенная. Человек, который иногда кажется заброшенным в прошлое из будущего. Он мыслил системно, такими понятиями, которые для его современников были совершенно непостижимы. С другой стороны, он же, Петр – капризный жестокий самодур. Как говорил его ближайший сподвижник, потом пошедший обвиняемым по делу царевича Алексея, генерал Долгоруков: «Такое бывало с Петром, что хотелось от него перебежать к шведам, только она спасала!» «Она» – имелась в виду Екатерина… Это и образует клубок, комплекс для размышлений. В результате таких размышлений у меня получилась книга «Петр – благо или зло для России». С одной стороны, он многих устраивает. Западников, например, – он ведь открыл ворота на Запад. Технократов – в его время был колоссальный перенос знаний и навыков из Западной Европы. Имперских патриотов – он создал Российскую империю, которая до сих пор не может остановиться, угомониться. И все это в одном человеке. Есть и какие-то с ним связанные трогательные моменты. В Англии он, например, сказал: «Эх, как бы я променял российский престол на должность английского адмирала…»

Петр все время учился. Да у него просто встречаются слова в знакомом всем нам сочетании: «Учиться, учиться, учиться». В этом смысле интересно его отношение к Западу. Такой, я сказал бы, барочный патриотизм. То есть мы – русские – не хуже, чем европейцы, нам только нужно научиться. Это потом пришла националистическая идея: мы лучше! Изначально лучше, потому что мы – русские. Для Петра это абсолютно неприемлемо. Он считал, что мы, русские, из-за того, что у нас были татары, смута, отстали и просто должны наверстать. И наверстали. 4000 новых слов вошло в русский лексикон после Петра.

Он, например, пишет генерал-адмиралу Апраксину: «Сегодня плыви на корабле, но не как адмирал, а как посажир» – именно так это слово сначала писалось по-русски, и это его первое употребление в России – в письме Петра Апраксину. Любознательность, желание и способность как губка впитывать знания, умения, навыки поражали в Петре всех, кто с ним на Западе сталкивался. Он мог сесть рядом с каким-то мастером, начать его расспрашивать о тайнах ремесла… Но это одна сторона, благо.

А другая – настолько жуткая, что достаточно только одно слово назвать: сыноубийца. Политик, для которого люди – кирпичики, не более того. Он пишет сподвижнику своему: «Опять солдаты все перемерли, армия, будто гребешок с выломанными зубьями – голову нечем чесать». Для него – и это вообще характерно для русских правителей – люди ничего не значат. Личность для него вообще не существует до тех пор, пока не встроена в государство, не проявила себя чем-то государственно значимым.

Почему, к примеру, он так ненавидел монахов? Потому что считал, что они бездельники? Да, но главное было в другом. Он не мог терпеть существование мира, в котором он сам как власть не существует. Вышнего мира, в котором человек и Бог – и все. Нет, человек должен привычно и комфортно чувствовать себя, только если он подданный земного царя и выполняет строго определенные государственные обязанности. Ну, и личные были причины, конечно, такого антиклерикализма. Родовая травма политика Петра – ненависть к Московской Руси во всех ее проявлениях, в том числе и поповско-монашеском. Когда у меня начинают спрашивать: «Так все же Петр – благо или зло для России?», я как человек, прошедший все стадии отношений к Петру – и любовь, и ненависть, – прихожу к выводу: нет ответа, потому что вся Россия и мы все в ней так же противоречивы, как и он.

Проведем параллели

– А в чем параллелизм современной эпохи и эпохи Петра?

– Решая, какие реформы нужны России, Петр ориентировался на западную модель. Но прогрессивные технологии использовал для укрепления самодержавия и расширения империи. Отчетливо прагматический подход. Разумеется, петровские реформы были России необходимы. Но то, что делал Петр со страной, даже шоковой терапией назвать нельзя. Для сравнения можно вспомнить реформы императора Мейдзи в Японии в 60-х годах XIX века. Мэйдзи сделал для Японии то же, что и Петр для России, но при этом не разрушив основ традиционного японского общества, которые существуют до сих пор.

Медный всадник

Осенний фестиваль «День творения», посвященный дню рождения пушкинской поэмы «Медный всадник»

Кому мешали бороды? Кому мешали народные праздники, которые до Петра были общими и для элиты, и для простого люда? Ведь одним из итогов великих реформ Петра был колоссальный раскол русского общества на элиту, которая даже говорила на другом, непонятном народу языке, и простой народ, который жил по своим законам. В конце концов элита начала комплексовать по поводу того, что она – богатенькая и благополучно живет, а народушко страдает. А народ, лишенный любого выхода в сознательную общественную, политическую жизнь, время от времени устраивал безумные бунты, похожие на бунт в тюрьме. Все это завершилось 1917-м годом, антизападническим, по сути, переворотом. Огромные массы народа, лишенные всякого представления о цивилизации, ворвались в политику.

К чему проложил дорогу гений Петра в истории нашей страны? Приведу экономический пример. Петр создал русскую промышленность, помогал российским предпринимателям станками из-за границы, заграничными специалистами, деньгами. В результате была создана могучая промышленность, но какая? Крепостническая, намертво связанная с государством и вне господдержки хиреющая. Стопроцентный госзаказ. Жуткое воздействие бюрократии, в том числе и коррупционное. В результате русская буржуазия не сформировалась, не оформила свою ментальность. Эта буржуазия и не ощущала себя буржуазией, она рвалась в дворянство.

Почти полное огосударствление промышленности – тормоз в развитии технологии. При наличии крепостного труда и господдержки не надо думать о новых технологиях. Здесь параллели напрашиваются, верно? Наша новая буржуазия так же сервильна, как и петровская пред-буржуазия. Все, что наша буржуазия имеет, она получила от государства – так же, как и петровская.

Причины действий Петра объяснимы и понятны. На Московской Руси не было банков, не было джентри (слоя независимых дворянских землевладельцев, как в Англии), не было буржуазии, не было купеческих капиталов, которые могли превратиться в производственные, потому что далеко не каждый торговец может стать предпринимателем. У Петра было только два политических рычага, зато мощных: его государство и его политическая воля. Он словно бы говорил русскому человеку с туго набитым кошельком: «Парень, давай! Ребята, дерзайте!» Они и дерзали… на рабском труде и при господдержке. Противоречие? Да. И далеко не единственное. И все эти российские противоречия сконцентрированы вокруг личности Петра.

Вот еще по поводу противоречий: Петр с большим русским корпусом был в Дании, собирался – с ее согласия, разумеется, – высадиться на территорию Швеции. Однако начались разногласия, и русские войска не совершили этот десант. Дело в том, что принятие политических решений в Дании и России было уже тогда принципиально разным. Датский король не мог единолично что-то решить без учета интересов самых разных социальных слоев и политических группировок своей страны. У Петра же никаких политических группировок не было, и никаких интересов никаких социальных слоев он не учитывал. А были у него, повторюсь, только две вещи: государственные интересы и его политическая воля. Все, что он сказал, – будет сделано! Так работает его модель: он решил – и точка.

В связи с этим на Западе возникали вопросы к Петру по поводу союзнического долга. Например, Петр по согласованию с союзниками осаждает некий город и вдруг, никого не уведомив, перебрасывает свои силы к другому городу – Штеттину (ныне Щецин). Датчане и саксонцы в недоумении: «Что происходит?» А просто Петр решил, что сначала лучше взять Штеттин.

Он – самодержец, воплощенная, вочеловеченная власть. Отчитываться ни перед кем не намерен. Кстати, и это обстоятельство к концу триумфальной победы Петра в Северной войне привело к полной дипломатической изоляции России. Никаких союзников, а на горизонте – новая война. Пробиваем путь на Восток! К золоту Индии. Сначала Персию захватим, потом Индию, ну а там и до Мадагаскара рукой подать! Своему офицеру Соймонову Петр, стоя на берегу Каспийского моря, говорил: «Десять верблюжьих переходов – и я на берегах Инда». И эта планируемая авантюра, между прочим, за счет русского народа, за счет разоренной тяжелейшей 20-летней войной страны. Нежелание, неумение учитывать иные обстоятельства, кроме так или иначе понятого им госинтереса и собственной воли, – характернейшая черта Петра Первого.

Какой была его последняя идея? В устье Куры построить новый Петербург, новую столицу! И для финансирования этого строительства он пытался нанять на русскую службу Джона Ло, финансового махинатора, создателя первой в истории финансовой пирамиды. Он предложил Ло миллион рублей (не знаю, правда, откуда бы этот миллион взялся, ведь весь бюджет России тогда был пять миллионов) и в придачу – титул светлейшего князя и 10 000 душ. Петр хотел поручить Ло создание Восточной компании – по примеру Ост-Индской и Вест-Индской в Англии. Фантастический план. Петр посылал моряков обследовать устье Куры. Они отчитывались: там невозможно строить город, зыбучие пески. Ну и что? У Петра был опыт: он же построил столицу в устье Невы, на абсолютно гиблом месте, на болотах, под постоянной угрозой наводнений… Так что, если бы Петр прожил дольше, столица, новый Петербург, была бы на Кавказе.

Пройдя все стадии отношений к Петру Первому – и любовь, и ненависть, я прихожу к выводу: Россия и мы все в ней так же противоречивы, как и он

Главной идеей Петра стала война с Турцией, движение на Восток. Война со Швецией для него была обеспечением тыла, не более. Жалка та корона, в которой нет главного – индийского – алмаза. Петра подстегивал пример англичан. Свое стремление он вписал и в действовавшую после него модель российской внешней политики. Если не ошибаюсь, третья крупнейшая железная дорога России (после Санкт-Петербург – Москва и Санкт-Петербург – Варшава) была Красноводск – Ашхабад! Зачем? Северным границам британской Индии угрожать! Знаменитый адмирал Макаров перевез через Каспийское море целую железную дорогу – с вагонами, рельсами, станционными домиками. И дорогу построили! Главным принципом, который Петр закладывал в свою внешнюю политику, был принцип «соседи должны бояться».

Благо или зло?

– Допетровская Русь была абсолютно нежизнеспособна? Как бы она развивалась, не будь Петра и его реформ?

– С ответа на этот вопрос начинается моя книга «Петр – благо или зло России». В науке существует совершенно определенная и очень мощно доказуемая точка зрения: Россию конца XVII века постиг системный кризис. Промышленности нет; армия небоеспособна, идут сплошные поражения, дипломатическая изоляция не потому, что страну боятся, а потому, что ее не замечают, не принимают во внимание. Петр реализовал выход из тупика. Это верно. Но не менее верно и то, что он вытоптал всю поляну других выходов, уничтожил (скажем по-научному) точки бифуркации, возможностей иного развития. Более того, те реформы, которые начинались в допетровское время, в сравнении с гигантским переворотом Петра кажутся ничтожными, но они, если бы не было Петра, могли дать иной ход развитию страны – не такой катастрофический, не такой агрессивный.

Все возможности иного развития страны настолько вытоптаны были Петром, что нам теперь уже и не определить, насколько удачными они могли бы быть

Шла интенсивная реформа армии. Ведь не петровская, а допетровская армия победила при Полтаве. Настоящая регулярная петровская армия возникла фактически лишь в конце его царствования. В руководстве страны и до Петра системный кризис осознавался. Впрочем, одна из причин падения Софьи состояла в том, что она не чувствовала себя основным правителем. Поэтому у нее не было четкого плана преобразования страны. И потому она проиграла. А когда человек чувствует с самого начала: «я – единственный и основной правитель, я и никого больше, ни на кого не оглядываюсь», то у него, само собой, есть план, есть программа. И когда программа осуществляется – самая разная, будь то Мэйдзи, Петр или Александр II, – моментально появляется огромное количество людей, готовых ее продвигать. Но для такой программы нужна политическая воля. Возможно, политическая воля была у Василия Голицына, фаворита Софьи, но он-то уж точно не чувствовал себя основным правителем.

И потом, повторюсь, все возможности иного развития России настолько вытоптаны были Петром, что нам теперь уже и не определить, насколько удачны могли бы быть реформы Василия Голицына и Софьи. Мы не можем предположить, что было бы, если бы не Петр, потому что до сих пор идем по петровскому пути. Роль государства – главное. Личность – ничтожна. Экономика сильнейшим образом связана с государством.

Книга "Петр Певрый"Это Петр вбил в наш менталитет гордость территорией и территориальными приобретениями. Это он вколотил в наш менталитет зашкаливающую гордость победами, которые списывают все – любые издержки, любые потери. И в то же время Петр до сих пор остается нашим индикатором. По высказываниям отдельных людей о Петре очень хорошо видно их политическое лицо. Например, Сергея Шойгу, когда он был министром по чрезвычайным ситуациям, спросили: «Как вы к Петру относитесь?» Он ответил вопросом на вопрос: «Как я могу относиться к государственному деятелю, построившему столицу в природоопасном месте?» Знаете, что сказал мне по поводу этой шутки другой человек, образованный имперец: «Петр правильно поступил, еще Маркс писал: «Выдавив столицу на окраину своей империи, Петр обрек Россию на территориальную экспансию, которая сделает Петербург не окраинным, но срединным городом России»».

– Дидро все удивлялся, почему Петр выбрал такое место для столицы: «Это все равно что поместить сердце на кончике пальца…» Вот и объяснение…

– Да ведь Петр мог еще больше усилить «пальчиковость» (используем метафору Дидро) столицы. Он хотел строить столицу на острове Котлин. Только отсутствие тогда у России такого флота, как у англичан, все-таки остановило этот план.

У меня есть книжка о живописи – «Живопись глазами историка». В числе прочих сюжетов я там рассказываю о знаменитой картине Василия Купцова «Самолет «Максим Горький»» (это был самый большой тогда самолет в мире, трагически разбившийся через два года после постройки). Штурм неба в действии: на этом огромном самолете должны были установить проектор, который показывал бы кино прямо на облаках. Чем не петровский размах? Небо служит государству! В Петре был заложен вот этот… штурм неба. А вместе с тем – вот он во французской обсерватории смотрит в телескоп на звезды. Потом, оторвавшись от телескопа, произносит знаменитые слова: «Да. Бесконечен этот мир. Нам никогда не постичь идею Господа». То, что называется религиозным чувством, в Петре было, несмотря на весь его антиклерикализм. Удивительно, но в антиклерикализме-то порой это его религиозное чувство и проявлялось.

Известна история про то, как Петр с Яковом Брюсом из любопытства вскрыли гробницу святого Никиты в Софийском соборе в Новгороде, посадили труп святого, Петр стал сгибать и разгибать руки, ноги мертвого… кощунство, да? Петр спрашивает у Брюса, который, помимо того что был государственным деятелем, еще и естествоиспытатель: «Почему труп так хорошо сохранился? Руки-то, смотри, сгибаются, разгибаются…» Брюс начинает перечислять: «Сухоядение, особенности почвы, воздуха…» А Петр отвечает: «Не получается. Много было монахов с сухоядением здесь, и почва здесь у всех одинакова, и воздух, а только этот труп так сохранился. Нет, это непонятно, Яков. Необъяснимо. Это – чудо». Религиозное чувство было, конечно, у него своеобразное. В принципе, словами своего времени он несколько раз говорит о том, что это Господь предписал ему делать все, что он делает.

Петр и церковь

– Это интересная тема: Петр и церковь. И актуальная…

– На своих сайтах церковники просто обрушиваются на Петра. Меня это удивляет. Простите, а святой Владимир разве не из Византии взял модель взаимоотношений светской и духовной власти? В Византии басилевс назначал патриарха. В чем Петр пошел против этой модели? Церковь на Руси изначально была под контролем государства. Петр принципиальных изменений не внес. Учредил Синод? Отменил патриаршество? А что принципиально-то изменилось в отношениях светской власти и церкви? По-моему, ничего. Кстати, именно в Синоде один-единственный раз российская церковь возразила российской светской власти. И Петр не решился идти против решения Синода. Синод отказался подписать приговор по делу царевича Алексея, приняв единогласное решение: мы не вправе подписывать этот приговор из-за того, что будет пролита царская кровь. Пришлось запытать царевича до смерти на допросах после следствия…

Европа, расколотая на католический и протестантский мир, уже начинала осваивать принцип свободы совести. Ничего подобного при Петре не было. Александро-Невская лавра была местом пыток. Тайная канцелярия присылала старообрядцев на допросы к митрополиту Феофану (Прокоповичу), а он обожал подвесить старообрядца на дыбу, сесть напротив в удобное золоченое кресло и устроить с человеком, висящим на дыбе, теологическую дискуссию.

Вот парадокс: благодаря петровским реформам в образованном российском обществе сформировалась честь, личная честь. А с другой стороны, кто из старой Московской Руси сохранил честь, как не старообрядцы? Они были верны своей вере, у них была внутренняя свобода.

У Петра в его церковной политике была тенденция привлекать к руководству церковью украинцев или поляков. Потому что они уже почти европейцы, послушны без раболепия, инициативны, работоспособны. Среди них были люди действительно выдающиеся. Например, Филофей (Лещинский). Единственный, кто согласился служить в Тобольской епархии. Все русские иерархи отказывались ехать в Тобольск – считай, ссылка. А он поехал. И занимался тем, чем до сих пор надо в России заниматься: христианизацией населения. Настоящей христианизацией. Лещинский, как западные, европейские миссионеры, проповедовал. Был такой случай, когда тунгусы двое суток не выпускали его из лодки на берег – так он ночью спал, а днем говорил. И стрела пронзила ему руку с крестом! Символ настоящего миссионерства, которое мы знаем по истории миссионерства в Африке, Азии, Америке. Подвиг. Сейчас Лещинскому памятник в Тобольске поставлен. Это ведь важно для нашей страны: настоящая христианизация. В государственном смысле важно: если законов не боишься, то хоть Бога бойся. Есть заповеди, которые существуют 2000 лет, и они для всех. Все их чувствуют. И Грозный, и Сталин прекрасно понимали, что нарушают заповеди, что они – преступники.

– Сыноубийца Петр Первый понимал, что он преступник?

– Понимал, но сознательно нарушал заповеди. Он где-то пишет: «…политика не такое дело, где надо подставлять после правой щеки левую щеку». Петр понимал и оправдывал себя. Думаю, примерно так: «Я вынужден переступать через христианские нормы, но это не означает, что все остальные должны так поступать. Пусть я буду самым грешным. Да, я убил своего сына, но этого требовали государственные интересы. Да и вообще вся моя жизнь отдана государству». И это действительно так – все его призывы к беззаветному служению государству не декламация, не «фанера». Общество это чувствовало, понимало, что не для себя он все делает – для государства…

– «А о Петре ведайте, что дорога была ему Россия», речь перед Полтавской битвой…

– Совершенно верно. Правда, это Феофан постфактум сочинил. Ничего подобного Петр солдатам перед Полтавой не говорил. Знаете, что он сказал? «Ребята, делайте, как я. А после отдохнем!» И это ведь очень по-русски, правда? Делайте, как я, после расслабимся. Никакой барочной высокопарности в Петре не было.

Именно в Синоде, отказавшись подписать приговор, проливающий царскую кровь, российская церковь единственный раз возразила светской власти

Дело царевича Алексея

– Дело царевича Алексея – о реальном заговоре? Или оно из кузни будущего 37-го и никакого заговора в помине не было?

– Алексей был сыном Петра от первой нелюбимой жены. Алексей был личностью. А всякая личность идет своим путем, на то она и личность. Петру это было невыносимо. Все должны были идти его путем, уж тем более сын и наследник. Ко всему прочему, у царя появились дети от второй, любимой, жены Екатерины. Екатерина сильно настраивала Петра против Алексея.

Алексей был великолепный работник. Петр отправлялся на Украину воевать с вторгшимся туда Карлом XII и совершенно спокойно оставлял сына строить укрепления вокруг Москвы. И вот представьте себе: в 1715 году у царевича Алексея рождается сын Петр (будущий Петр II). Через две недели Екатерина рожает… Петра Петровича. А еще через две недели на абсолютно пустом месте возникает письмо Петра к сыну: «Исправь нрав или уходи в монастырь». Царь пишет сыну, живя с ним в одном городе? Зачем? А это документ, хоть какое-то, но основание для репрессий: видите, я его предупреждал, но он не послушался. Петр едет в Данию и оттуда снова пишет такое же письмо, а в финале: «Решай!» Алексей – светский человек, политик, в монастырь ему совсем не хочется.

Насильственное пострижение в монахи не одобряется. Но Алексей верующий. Потом он понимает, что, если уж пошла такая игра, ему и в монастыре не уберечься. И бежит за границу. Это говорит о том, что никакого заговора не было. Никакой подготовки к тому, чтобы взять власть в отсутствие Петра – а он часто и много отсутствовал в стране, – не было. Царевичу брошен вызов: я собираюсь вышибить тебя из политики. Если бы был заговор, то вперед – ударом на удар. Ничего подобного – бегство.

Царевич Алексей был личностью. А всякая личность идет своим путем. Петру это было невыносимо – он считал, что все должны идти его путем, уж тем более сын и наследник

К Алексею были симпатии в обществе, Петр всех достал. Допустим, я дворянин, приехал в Петербург, присмотрел местечко на Адмиралтейской стороне поближе к Московской дороге, чтобы оброк было удобнее везти. Построил дом. Спустя какое-то время – к такой-то матери мой дом: снести, перенести на Котлин. На остров? Это ж какие расходы! И как оброк повезут? Но земля не принадлежит человеку, земля – государева. Строение твое? Ну и забирай свое строение с государевой земли. Непрерывные расходы и постоянное незнание, что еще удумает царь… Не говоря уж о рубле, который к концу Северной войны упал в три раза, а тут новая война на подходе. Структурные реформы, не очень нормальное состояние жизни, в том числе и финансовой. Я сам помню в 90-е годы: надеваешь после зимы легкое пальто и выбрасываешь из карманов деньги, которые там лежали, – они уже ничего не значат. Люди, конечно, всегда надеются: перетерпим, переживем… Кстати, поэтому так много было недоимок по налогам в эпоху Петра. Не платили налоги, думали: придет новый государь – простит. И царевич Алексей для многих был образом, надеждой на послабление. Когда Алексея выманили в Россию и раскрутили дело, Петр начал хватать людей из элиты. Правда, в какой-то момент остановился, потому что понял, что взорвет все. Ведь это его элита, его сподвижники. Их нельзя трогать.

Николай Ге. «Пётр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» (1871)

Николай Ге. «Пётр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе» (1871)

Алексей был убит. А вот с теми, кого Петр посчитал заговорщиками, поступили довольно мягко. Потому что были не заговорщики, а разговорчики, которые они между собой вели. Беседовали, жаловались на что-то, ругали – не более.

Никакого заговора Алексея не было еще и потому, что он не хотел брать власть в результате переворота. Зачем ему это? Он ждал, когда власть сама придет к нему на совершенно законных, легитимных основаниях. Петр все время болел. Тяжело работал и болел – о болезнях Петра можно толстую книжку написать. Он пил, очень много, что релаксу способствует, а физическое здоровье подрывает. Царевич ждал…

– Если бы не случилось дела царевича Алексея и в России был бы царь Алексей II, у нас сложилась бы другая история?

– Нет. Алексей был человеком нового петровского времени. Он не был изоляционистом, владел как минимум двумя иностранными языками. Мир петровской России мог ему не нравиться, но это был его мир. И бежал он не вглубь страны, а на Запад. Там ему было безопаснее и привычнее.

Второй момент: элита не хочет перемен. Если предположить, что царевич Алексей был бы безумцем (каковым он не был) и стал поворачивать к Московской Руси, его бы свергли. Петровские крайности? Да. Смикшировал бы, убрал. Мы сами знаем, как убираются крайности – Хрущевым, например. Страна ощущала себя европейской…

Современность и наука

– Попробуем немного отвлечься от Петра… Как вы относитесь к мнению, что в 90-е годы по научным учреждениям был нанесен мощный удар, от которого они так и не оправились?

– В первую очередь речь идет об Академии наук, кстати, тоже созданной Петром. Трехступенчатая организация: академики занимаются наукой; их аспиранты, помощники, ученики преподают в университетах; выпускники университетов, бывшие студенты, преподают в школах. Весьма прагматичная система. При академиках были созданы мастерские, лаборатории, коллекции, музеи. После Петра мастерские преобразовались в институты: оптики, зоологии и тому подобное.

Расчеты

Фото: static.scientificamerican.com

Академия – государственный центр науки, которым управляют чиновники. При советской власти Академии наук уделялось особое внимание. Слабость нашей университетской науки общеизвестна. Люди формально пишут какие-то статеечки, а когда к ним подходишь и говоришь: «А монография когда?», отвечают: «А у меня 900 часов занятий!» У нас нет sabbatical. Нет года свободных занятий, как в западных вузах: ухожу на год и пишу монографию, занимаюсь наукой. У нас – нет. У нас декан говорит: «А кто будет за тебя преподавать? Какой саббатикал? Времени нет? По вечерам пиши». А между прочим, когда три-четыре лекционные пары проведешь, мозги надо откачивать…

Академия наук была у нас центром развития науки. На Западе это пошло другим путем – путем развития университетской науки. Оксфорд, знаменитый MTI (Массачусетский технологический институт) – какая там структура? Студенты, по сути, обучаются в лабораториях, производящих научные результаты. А самые талантливые из этих ребят, вроде Илона Маска, могут организовать собственные лаборатории. У нас этого нет до сих пор.

Наступили 90-е. С финансированием стало, мягко говоря, плохо. Но самое главное – то, что я уже говорил: научная, академическая элита не хотела никаких перемен. Она ждала, когда все вернется на круги своя и она снова будет иметь неограниченный госбюджет. 25 лет ничего не предпринималось.

А можно было что-то делать еще в 90-е. Например, образование базовых кафедр в институте, кафедр-лабораторий. А у нас? Известный ученый организовал собственный университет за счет Академии наук, а вокруг и чуть ли не в самом здании – рестораны, принадлежащие его сыну! Ну что-то же надо с этим делать! Вот создали Министерство науки, которое должно раскассировать Академию наук по вузам.

Что до падения собственно академической науки, это верно. Это печально, но закономерно. Это связано с развитием капитализма в России. Вернее, с определенным его этапом. Капитализму нужен доход вот сейчас, сразу. Фундаментальные исследования – очень долгосрочные инвестиции – этому капитализму не нужны. Мы опять и снова в эпохе Александра II. Опять и снова у нас эпоха грюндерства, дикого капитализма. Такова наша особенность. Идем не по восходящей, а по чуть поднимающейся вверх спирали. И на всем протяжении этой спирали, больше напоминающей круг, со времен Петра лежат все те же грабли, и мы на них с завидной регулярностью наступаем.

Не вижу никакой эсхатологии в развитии российской науки. При современной возможности двигаться огромными скачками наверстаем. Потому что в основе развития лежит здравый смысл

Да, очень серьезно пострадали глобальные, фундаментальные исследования. А мир-то стал глобален. Мне физик один сказал: «Конечно, я уезжаю в Бостон. Не потому, что поклонник западного образа жизни. Да какой там западный образ жизни! Ну, есть какие-то особенности, к которым привыкаешь, и через неделю эти особенности уже для тебя незаметны. А потому что здесь мне дают воду для эксперимента раз в неделю, электричество – два раза в неделю. А там мне будут все давать для научных исследований каждый день. А мне наука важна». Плевать настоящим ученым, в какой стране они работают, лишь бы работать. В Швейцарии на коллайдере целый интернационал собрался. И, как ни странно, именно поэтому я не вижу никакой эсхатологии в развитии российской науки. При современной открытости и глобализации, при современной технологии, которая позволяет двигаться огромными скачками, наверстаем. Потому что в основе человеческого развития лежит здравый смысл.

– Кстати, про здравый смысл. Какова сейчас ситуация с частными вузами?

– Плоха. Государство стремительно сползло к охранительным позициям. Условно говоря, к эпохе Николая I, когда великолепные вузы, придуманные Бетанкуром – путей сообщения, железнодорожный, – превратились… в военные учреждения, почти в казармы. Власти свободные вузы не нужны. Отчетность доведена до советского уровня. Невероятное количество всевозможных проверок. В 90-е годы этого не было – как хочешь, так и преподавай. Сейчас с этим покончено.

Мы идем не по восходящей, а по чуть поднимающейся вверх спирали. И на всем ее протяжении со времен Петра лежат все те же грабли, на которые мы с завидной регулярностью наступаем

С другой-то стороны, жизнь интересна – «у бездны на краю». Знаете, кто руководит Швейцарией? Нет. Вот! Потому что в этой стране ничего не происходит. Жизнь по-настоящему интересна там, где есть борьба, где есть обходные маневры. Ведь и придумать что-то можно, верно? Николай запрещает Пушкину финалить «Бориса Годунова» здравицей Лжедмитрию: «Да здравствует царь Дмитрий Первый!» И Пушкин придумывает гениальную реплику, которую до сих пор ни один режиссер не может воплотить: «Народ безмолвствует!» В этом сопротивлении и хитрость развивается, и идеи появляются.

– «Финаля» нашу беседу, что бы вы по-житейски посоветовали читателям журнала?

– Прежде всего, не лезть в чужой монастырь со своим уставом и никого не учить. Это из моих восьми заповедей старости – до десяти не дотянул. Не считать, что в прошлом жизнь была лучше. Тщательно избегать неаккуратности и неряшливости, старческого эротизма. И помнить персидскую пословицу: «Даже если осел стар, его не делают муллой».

Никита Елисеев

Похожие сообщения

Комментарии закрыты.

Наверх