Александр Кушнер

Не профессия

Дата Янв 23, 18 • Нет комментариев

Александр Кушнер: мы помним стихи наизусть, они растворены в нашей крови, мы вспоминаем их по любому поводу. Нам повезло. В нашем городе живет классик современной литературы....
Pin It

Главная » Журнал «Управление Бизнесом» № 39, Культура и искусство, Наши спикеры » Не профессия

Александр Кушнер: мы помним стихи наизусть, они растворены в нашей крови, мы вспоминаем их по любому поводу.

Нам повезло. В нашем городе живет классик современной литературы. Нам повезло стократ. Этот классик – петербуржец не только потому, что родился и живет в нашем городе, но и потому, что справедливо считается и почитается самым петербургским современным поэтом. Мы поговорили с Александром Кушнером о поэзии и о жизни.

– Некоторое время вы работали учителем в школе рабочей молодежи, как-то это повлияло на вашу поэзию?

– Я и тогда понимал, и сегодня понимаю: поэту неплохо иметь вторую профессию. Потому что поэзия – это вообще не профессия. Это дар, талант, любимое увлечение, но не профессия. А надо же содержать семью, жить нормально. Кроме того, работа в школе, как и любая работа, по-видимому, вынуждает человека не смотреть свысока на других людей, а быть с ними вровень. Вести уроки в школе рабочей молодежи, ладить с коллективом. То есть понимать, что твои товарищи по работе – люди с разным жизненным опытом, разными взглядами и надо как-то к ним притереться. Надо ладить с начальством, а как иначе?

Апполон в снегу

Самая замечательная вещь для литератора — не материальный достаток, а свобода. Ты пишешь, что хочешь, и никакого руководства, то есть надзирателя, над тобой нет

У меня ведь такая установка, сформулированная еще Пастернаком: «Всю жизнь я быть хотел как все». Эта установка многое дает. Она приучает человека к скромности. Чехов был врачом. И мне это очень нравится. Иннокентий Анненский преподавал в гимназии. И мне это очень нравится. В конце концов, и Фет в своей Воробьевке был, по сути дела, председателем колхоза.

– Если считать колхозом феодальное или (после отмены крепостного права) полуфеодальное поместье, где живут и работают зависимые от помещика (или председателя колхоза) крестьяне, то, пожалуй, да… председатель колхоза.

– Да, именно так. Баратынский разъезжал по своим имениям – казанским, московским, налаживал сельское хозяйство… Разумеется, я не настаиваю на такой установке – «как все». Я понимаю, что могут быть и другие варианты поведения поэта. Пушкин тяготился в своей южной ссылке службой у Воронцова, тяготился необходимостью заниматься хозяйством в своем Михайловском. Я его прекрасно понимаю. Прекрасно понимаю и уважаю Бродского, который за стихи и за свою, скажем так, неуживчивость был сослан в Архангельскую область. В каком-то смысле его пример замечателен, безусловно. Но тут же и заметим, что, когда его вынудили эмигрировать и он приехал в Соединенные Штаты, ему пришлось преподавать в университете.

– Вы сказали, нет такой профессии – «лирический поэт», но в Советском Союзе она была…

– Это так, было много профессиональных поэтов. Более того, в конце концов и я перешел в тот же статус. В 1965 году меня приняли в Союз писателей, а в 1970-м я ушел из школы. Правда, не совсем по своей воле. В школу нагрянула комиссия РОНО. Это был год юбилея Ленина. Мой класс плохо подготовился к нему, не выпустил нужный стенд. Я подвел своего директора, очень милого человека, и понял, что надо уходить. Пришлось заниматься переводами. Была еще такая возможность зарабатывать деньги – выступать от бюро пропаганды Союза писателей, что я и делал. Выступал со своими стихами в красных уголках, где угодно: в учреждениях, школах, институтах. Кроме того, за стихи тогда платили не так, как теперь. Моя первая книжка, вышедшая в 1962 году, имела тираж 10 000 экземпляров, неслыханный по нынешним временам, а тогда мне с сожалением говорили: «Ну, конечно, тебе дали маленький тираж, чего ж ты хочешь».

– Сейчас такой возможности нет – существовать поэту профессионально, на гонорары от стихов…

– Это абсолютно невозможно. Все мои знакомые поэты, те, что моложе меня, конечно, служат. Или какими- то другими способами умудряются зарабатывать. Я уже давно на пенсии. Плюс разные премии. Да и книги мои все-таки выходят – тоже какой-то дополнительный маленький заработок. Жить можно. Не жалуюсь. А молодому поэту и думать нельзя прожить на гонорар от стихов. Та же ситуация на Западе. Там даже есть такая должность: профессор-поэт при университете. Преподают как миленькие – учат студентов писать стихи. Абсурд, конечно. Научить писать стихи невозможно.

– А как вы решили стать поэтом?

– Я не решал стать поэтом. Просто с восьми лет пишу стихи. Это радость для меня, счастье – писать стихи. Когда заканчивал школу, не было никаких сомнений: поэзия – мое любимое занятие. Поступил на филфак, потому что хотел быть поближе к литературе. Правда, не в ЛГУ. Меня с золотой медалью на филфак университета не приняли: пятый пункт в паспорте, национальность. Но я успел перевести документы в тогдашний Педагогический институт имени М. Н. Покровского, потом, уже на четвертом курсе, нас объединили с герценовским институтом. Кстати, мне очень повезло в этом смысле. Потому что в институте Покровского были преподаватели, которых «большой университет» тогда не держал. Например, Наум Берковский, замечательный филолог, крупнейший знаток немецкого романтизма; Дмитрий Максимов, исследователь творчества Блока, Брюсова; Аркадий Долинин, специалист по Достоевскому. Это было просто замечательно в сравнении с тогдашним кондовым Ленинградским госуниверситетом.

– Все это люди, которые во время «борьбы с космополитами» были из университета выдавлены?

Кушнеры– Да. Дмитрий Евгеньевич Максимов меня приметил. Я стал приходить к нему домой. И с Берковским сдружился. Все это было мне на благо. Раз уж мы стали вспоминать, то обязательно нужно назвать Глеба Семенова с его литературным объединением при Горном институте.

Не помню, что это был за год. Наверное, мне было лет 19. Я попал на совещание молодых ленинградских авторов в семинар к Вадиму Шефнеру и Александру Гитовичу, двум чудесным людям и прекрасным поэтам. Мои стихи им понравились. А Глеб Семенов, который, по-моему, руководил всем поэтическим отделом этого мероприятия, тоже меня заметил. Повел в гости вместе с Глебом Горбовским к Виталию Бианки. А потом пригласил меня в свое ЛИТО при Горном институте. Я туда пришел и подружился на всю жизнь с Андреем Битовым, который тогда начинал со стихов; с Глебом Горбовским, Олегом Тарутиным, Леонидом Агеевым, Ниной Королевой, Леной Кумпан, Александром Штейнбергом, Александром Городницким и Лидой Гладкой. Это была замечательная компания единомышленников. Не в поэтическом смысле. Мне, скажем, романтические установки «горняков» не подходили. В человеческом смысле. Потому что мы все… нет, слово «противостояли» не очень здесь подходит…

– Самостояли?

– Нет. Окказионализм уж очень уродливый. Нет… мы как-то отворачивались, что ли, от коммунистической перспективы, от социалистического строительства. Мы понимали… правду. Четко знали, что такое Сталин. Имейте в виду, что наша юность совпала со знаменитой речью Хрущева на XX съезде. Сталин нам был отвратителен. И все выводы из недавнего «великого» советского прошлого и насчет «прекрасного будущего» было нетрудно сделать уже тогда.

Литература тогда и теперь

– Менялось ли положение литературы в разные времена?

– Конечно. Я уже говорил о тиражах. Моя книга «Аполлон в снегу», сборник статей о поэзии, вышла тиражом 30 000 экземпляров. Сейчас лучший мой тираж в 10 раз меньше. Ничего не поделаешь, как теперь принято говорить – общемировой тренд. Бродский говорил мне при встрече в Нью-Йорке в 1987 году об этом: Америка, мол, в этом смысле отстает от России, в России такая любовь к поэзии, большие тиражи поэтических книг, а в Америке этого нет. Он даже предлагал (и, кажется, по его инициативе это и было сделано) в метро развешивать афиши с названием поэтических книг, в киосках продавать поэтические сборники. Не помогло. Все равно все покупали и читали детективы. Теперь в этом смысле мы догнали Америку. Ничьей вины тут нет. И потом, мы же не знаем подлинного тиража нынешних поэтических книг. Существует интернет. Люди читают в интернете стихи. Я знаю это по письмам, которые получаю от незнакомых людей. Значит, читают. Просто книги не покупают, только и всего.

Ян Вермеер. "Молочница"Я-то в интернете не сижу, электронная почта – вот и все. А смотреть, что там пишут… Нет, если я заинтересуюсь чем-то и кем-то, то, конечно, загляну в интернет и посмотрю, что про него и про его стихи написано, допустим. Но я получаю много стихов по электронной почте, да и по обычной тоже. Не скажу, что эти стихи меня всегда радуют. По большей части это слабые вирши. Но иногда встречаются талантливые люди. Это закономерность, так и должно быть, так всегда и было: талантливых людей, увы, немного. Так было и в советское время, и в XIX веке, и сегодня – то же самое.

Что же до предложений по исправлению положения вроде того, не стоит ли нашему правительству обратить внимание на литературу, то я считаю: не стоит. Никогда из этого ничего хорошего не получалось. Самая замечательная вещь для литератора – не материальный достаток, а свобода. Ты пишешь, что хочешь, и никакого руководства, то есть надзирателя, над тобой нет. Поэзия не спорт. Никто поэту не поможет писать стихи лучше, чем он пишет. И читателя никто не заставит читать стихи, если они ему неинтересны. Это исключено. А насаждать поэзию, «как картофель при Екатерине», по словам Пастернака, не следует. Хотя грустно: меня не устраивает то, что сейчас происходит с поэзией. Повсеместное распространение верлибра, отказ от регулярных размеров, ямба, хорея (хотя они-то созданы навсегда, и, конечно, ничего дурного с ними не случится; русский язык так устроен – он рассчитан на эти двухсложники, трехсложники), отказ от рифмы… Все это ведет к обнищанию, упадку поэзии.

Чем отличаются стихи от прозы на самом простом, житейском уровне? Они запоминаются наизусть. И это их великое преимущество. Мы же стихи вспоминаем по любому поводу. Допустим, вышли на улицу где-нибудь за городом и сами себе говорим: «Тишина, ты лучшее / Из всего, что слышал». Заходим в купе вагона, вспоминаем Анненского: «Уничтожиться, канув / В этот омут безликий, / Прямо в одурь диванов, / В полосатые тики». Элементарно просто: парус увидели на горизонте – «Белеет парус одинокий…»

Мы помним стихи наизусть, они растворены в нашей крови. Верлибр запомнить наизусть, конечно, невозможно. Ты его с собой в сердце не носишь. Поэтому то, что происходит в поэзии, внушает мне даже не некоторые, а очень большие опасения. Такие же опасения вызывает у меня так называемый «второй авангард». Какой второй? Хоть третий, хоть десятый… Из этой шахты вся порода вынута. После Хлебникова, Бурлюка, Крученых ничего нового в этом направлении придумать уже нельзя. Опять писать «Черный квадрат»? Сколько можно? Да и зачем?

Питер де Хох. "Музыкальный вечер"У меня одно из стихотворений так и начинается: «Стихи – архаика. И скоро их не будет. / Смешно настаивать на том, что Архилох / Еще нас поутру, как птичий хохот, будит, / Еще цепляется, как зверь-чертополох».

А с другой стороны, я прекрасно знаю, что такое настроение уже не раз бывало у русских поэтов. Некое ощущение конца. Баратынский в 1835 году написал великие стихи «Последний поэт»: «Исчезнули при свете просвещенья / Поэзии ребяческие сны». Да? Он и жил с этим ощущением последние свои годы.

– У Пушкина такого ощущения не было, но зато он писал, что русский язык не очень приспособлен к рифме и очень скоро вся русская поэзия станет безрифменной. Он полагал, что все рифмы в русском языке предсказуемы и поэтому рифма отомрет.

– И стоит заметить, как он ошибался. Даже он! Никак не мог предположить, что смерть можно срифмовать с Вертером, как это сделал Пастернак, правда? То же чувство конца поэзии было у Тютчева, который был так одинок на своей дипслужбе в Мюнхене, и вообще он и его стихи были никому не нужны. «В наш век стихи живут два-три мгновенья. / Родились утром, к вечеру умрут».

– Но некоторые верлибры все же запоминаются, например: «Женщины сидят или ходят, молодые и старые. Молодые – красивы, но старые гораздо красивее». Уолт Уитмен в переводе Корнея Чуковского.

– Бывают исключения, но даже это хорошее двустишие не бог весть что. Верлибр может иногда понравиться, но именно на фоне рифмованных стихов, написанных в регулярном размере.

– Раз уж мы заговорили об этом: как бы вы оценили современную литературную ситуацию в России вообще: застой, кризис, нормальное развитие?

– Нам, находящимся внутри процесса, сказать что-нибудь определенное невозможно. Не говоря уж о том, что в моем возрасте так просто позволить себе нытье, «превратиться в жабу», как сказано у Чехова в «Скучной истории», и ругать сегодняшних студентов. Я этого делать не хочу. Будь мне сейчас лет двадцать и кто-нибудь сказал бы мне, что с поэзией дело кончено, я был бы страшно этим обижен. Надеюсь, развитие поэзии волнообразно. 10-е годы ХХ века – волна, вал. Прилив любви к поэзии. А до этого – провал, отлив. Недаром Чехов стихов не любил. Он не мог читать Надсона и считать его настоящим поэтом.

Альберт Кейп. "Большой Дорт"Мне повезло. Я помню 60-е и тогдашнюю любовь к стихам. Ахматова тогда писала: «Все в Москве пронизано стихами». Так оно и было. И когда я ее навещал, то видел, что ее интересует нынешняя поэзия. Хотя она без особого восторга относилась к московским поэтам-эстрадникам. Про их выступления говорила: «Колизей какой-то…»

– Ну и Евтушенко сам сравнивал свои выступления с Колизеем: «Гладиатору – гладиаторово…»

– Ахматова московских поэтов с гладиаторами не сравнивала. Сравнивала она их с Игорем Северяниным и Виктором Гусевым, был такой поэт в 40–50-х. Она вспоминала, что, когда Гусев выступал в Ташкенте, читая «ужасные стихи про медсестру, ему так хлопали, что казалось, вот-вот упадет с потолка люстра». Такого эстрадного успеха она не одобряла.

– Кого из современных поэтов вы бы выделили особо?

– Назову, пожалуй, почти, к сожалению, переставших писать стихи Ивана Дуду, Давида Раскина. Очень талантливые люди и вдруг как-то замолчали. Могу еще назвать Александра Танкова, Алексея Пурина, Алексея Машевского, которые и сегодня пишут хорошие стихи. Но не только они. Мне очень нравятся стихи Дмитрия Кантова, живущего в Рязани, Ирины Евсы, живущей в Харькове. Дмитрий Быков писал хорошие стихи, но сейчас он, по-моему, их забросил, пишет книги, много выступает с лекциями о литературе, кино, театре, поэзии.

– Он хорошие стихи и сейчас пишет…

– Да? Ну что же, я очень рад за него. Просто давно их не читал.

– Как бы вы оценили ситуацию с современными «толстыми журналами»? Вы же связаны с ленинградской «Звездой», екатеринбургским «Уралом»?

– Журнал «Звезда» мне очень нравится. Ведут его люди образованные, знающие, умные – и Андрей Арьев, и Яков Гордин. Там очень часто печатаются не только хорошие художественные вещи, но и великолепные статьи, эссе, исследования. Журнал «Урал» читаю реже. Там очень сильный отдел поэзии, им руководит Юрий Казарин. Он человек просвещенный, талантливый и понимающий поэзию. Конечно, журналы находятся в очень тяжелом положении. Я боюсь за них. Не сведется ли все к тому, что будет издаваться один экземпляр «толстого журнала», а все остальное – в интернете. Я, например, жизнь без книги не представляю. Мне нужна книга стихов. Книга. С компьютерного экрана стихи на меня действуют по-другому. Не могу я там «птичку» поставить, волнистую линию провести, что-то отметить. Да и вообще, держать книгу в руке приятно, и закладку положить там, где нужно, и взять с собой в поезд. Хотя, конечно, все это сейчас можно сделать с помощью айфона, и электронные книги есть. Может быть, я не прав и отстаю от жизни. И какой-нибудь «новый Белинский» упрекнет меня в реакционности, так же как Виссарион Белинский ругал Баратынского за то, что тот не поспевает за прогрессом, за железными дорогами и тоннелями.

– С некоторого времени вы стали бывать на Западе, впервые побывав там во время перестройки…

Поэты– В 1987 году я первый раз посетил Соединенные Штаты. Потом много где был, но не представляю свою жизнь где-нибудь, даже в Голландии, которую люблю. Я бы соскучился. Мне не хватало бы этих вот лесов, этих рек и моего родного Петербурга. И самое главное – мне бы не хватало русского языка. Постоянно не слыша его, не имея возможности говорить на нем, я не смог бы писать стихи. Наверное, физику или биологу куда легче приспособиться, привыкнуть к другой стране, а мне нет.

– Почему вы любите Голландию?

– Потому что обожаю голландскую живопись. Ян Вермеер – один из моих самых любимых художников. И Питер де Хох. О Рембрандте и говорить нечего. И Кальф, и Кёйп, и Терборх, который у нас такой прелестный в Эрмитаже… Это страна замечательного реального искусства. Они не фанатики, не идеалисты. Но они замечательно чувствовали, как устроена человеческая жизнь. Любили ее будни, ее обыкновенность. И когда я вижу голландский дворик на картине де Хоха или Вермеера, или девушку с бокалом вина или лимонада, или витражное окно, я понимаю, как все это приспособлено для нормальной человеческой жизни без закидонов, без революций. Это ведь была чуть ли не первая буржуазная страна в Европе. Вот я ее за это и люблю. Только люблю ту буржуазность, а не нынешнюю. Потому что та буржуазность связана, как мне представляется, с каким-то добрым отношением к человеку.

Петербург и Москва

– Есть ли разница между «ленинградской» поэзией и «московской»? Помните у Давида Самойлова: «Поэты с берегов Невы, в вас больше собранности точной, а мы пестрей, а мы восточней…»?

– Все-таки есть. Петербург сам по себе как будто построен для стихов, для поэзии. Выйдешь к Казанскому собору или на Мойку, да хоть на Каменноостровский, и видишь, что это своего рода стихи. Эти улицы, если хотите, похожи на стихотворные строчки. Москва хороша по-своему, но иначе. Наверное, москвичу мои слова не понравятся, и он тоже будет прав.

Инженерный замокЕсть и еще одна особенность. Та, о которой я только что говорил, относится и к пушкинскому времени, и к блоковскому, а та, о которой скажу сейчас, относится к советскому периоду, к моей личной, а не исторической памяти. В Ленинграде было трудно жить. Труднее, чем в Москве. У нас не было такого телевидения, таких журналов. Раскрутить тебя так, как в Москве, никто не мог. Это приучало к сдержанности, скромности, собранности, точности. Кстати, некоторые поэтому и уехали в Москву. Например, из моих друзей, бывших и нынешних, Евгений Рейн, Андрей Битов.

А в 30-е годы Каверин уехал в Москву, и Тынянов, и Шкловский. Кто остался? Зощенко и Ахматова. Вот им и досталось. В Москве не было такого свирепого надзора, как в Ленинграде. Поэтому громкая слава здесь была скорее опасна. И, может быть, поэтому у ленинградских поэтов негромкие, «неэстрадные» голоса.

Не было ничего страшнее, чем ленинградский обком. Центральная, кремлевская власть была, как это ни странно, мягче. Ей не нужно было показывать, как она старается. А наши изо всех сил старались выслужиться перед Москвой. Смешно, разумеется, гордиться своими неприятностями, это последнее дело, но я прекрасно помню, как однажды пришел в Союз писателей, а наша милейшая дама, секретарша Союза, не смотрит на меня, отводит глаза в сторону. В чем дело? Потом узнал: состоялась какая-то встреча обкомовского начальства во главе с товарищем Романовым с ленинградской творческой интеллигенцией. Товарищ Романов вслух прочел мое стихотворение «Аполлон в снегу» и сказал: «Если поэту КушнИру здесь так не нравится, пусть уезжает…»

Корчной тогда остался за границей, и товарищ Романов должен был показать, что он начеку! После того выступления меня в Ленинграде какое-то время не печатали. А в Москве печатали. Что меня выручило? Эти стихи были отданы мною в журнал «Аврора», но не опубликованы. Романову стихи подсунули референты, которые хотели завалить не только меня, но и тогдашнего главного редактора «Авроры» Владимира Торопыгина, хорошего поэта, порядочного человека и редактора, – на него очень сильно точили зубы. Но Романов совершил промах, перестарался. Стихи-то не опубликованы, хотя и отданы в журнал. Нельзя было демонстрировать, что партийная власть подменяет собой цензуру. Если стихи не опубликованы, то в чем тогда можно обвинить и меня, и Торопыгина?..

Возвращаясь к вопросу о разнице между «ленинградской» и «московской» поэзией. Это все-таки обобщение. Поэзия многообразна и многокрасочна по своей природе. Некая тенденция есть, разумеется, но все же нельзя говорить о всей «ленинградской» и всей «московской» поэзии. В Москве писал и пишет стихи Олег Чухонцев, поэт, чья эстетическая установка куда ближе нам, чем москвичам. Конечно, можно повторить вслед за Самойловым слова о нашей строгости и собранности. Можно сказать, что у нашего стиха «строгий, стройный вид», как писал Пушкин о Петербурге. Хочется сказать, что наш стих привержен классической традиции в большей степени, чем московский. Московскому стиху под стать авангард, футуризм. А мы собраннее, строже. Впрочем, и у нас есть свой футурист, авангардист, на мой взгляд, стоящий всех московских авангардистов, – Виктор Соснора.

– Вас считают, и не без основания, едва ли не самым ленинградским, петербургским поэтом. Что для вас самое важное в нашем городе, самое сюжето- и смыслообразующее?

Поэты– Повторюсь: наш город – произведение искусства. Этими словами все сказано. Нам повезло, что столицу перенесли в Москву. Иначе у нас были бы свои купеческие вавилонские башни. Наш город сохранил свою замечательную прямую горизонталь на уровне третьего- четвертого этажа. Выйдите на набережную Невы и убедитесь. У меня были про это стихи: «Как клен и рябина растут у порога, / Росли у порога Растрелли и Росси, / И мы отличали ампир от барокко, / Как вы в этом возрасте ели от сосен».

– У вас есть самые любимые места города и почему именно они?

– И об этом у меня тоже есть стихотворение. Извините, но раз такой вопрос задали, я их прочитаю, они как раз об этом. Анатолию Кулагину посвящается.

Если ты почему-либо должен остаться в городе,
На поездку, допустим в Италию, денег нет,
Или старость пришла – и во всем ее долгом опыте
Разъездной больше прочих тебя утомил сюжет,

Или ты одинок – и тебе одному не хочется
Путешествовать, не перемолвясь ни с кем словцом,
Или мало ли что, скажем, тень за тобой волочится
Неизжитой беды, наливая ступни свинцом, –

К замку, к замку пойди, что с одной стороны
Фонтанкою,
А с другой узкогрудою Мойкою окаймлен.
К замку, к замку, с английской надменной его
осанкою,
Бренна был итальянец, и все же романтик он,

В замок, в замок, во двор его внутренний, –
нечто странное
Ты увидишь, такое, чего не видал нигде, –
Замкнутое пространство граненое,
восьмигранное,
Ни на что не похожее, как на другой звезде,

И, поставленный сбоку, в горящем на солнце золоте,
Шпиль, – как зодчий додумался,
чтобы он так стоял?
Кто-то спрашивал: ваше любимое место в городе?
Не хотел никому говорить, а сейчас – сказал.

А вот еще одно стихотворение. Оно маленькое, но многое объясняет: «Три раза имя он менял. / Не он менял, – ему меняли. / Когда б Париж так пострадал / Иль Рим, то выжили б едва ли. / Блестит Нева, как тронный зал, / Толпятся чайки на причале. / Столицу северную жаль. / Смотрю на бывшую столицу: / Как будто вынесли рояль, / Как будто вырвали страницу. / Но как идет ему печаль, / Какое счастье в нем родиться!»

– Какой для вас самый петербургский автор и самый петербургский текст?

Писатели и поэты– Что ж тут долго гадать. Я мог бы назвать и Блока, и Иннокентия Анненского, и Мандельштама, не правда ли? Но, разумеется, Пушкин. И разумеется, «Медный всадник».

Люди

– А какой человек оказал на вас самое большое влияние в жизни?

– Мне трудно ответить на этот вопрос. Мне повезло: в моей жизни было много людей, которым я благодарен. Лидия Гинзбург, например. Мы познакомились в 59-м году, она была для меня самым дорогим старшим другом. Я уже называл Дмитрия Максимова, Глеба Семенова. Конечно, надо назвать моих друзей-ровесников – Битова, Бродского, кинорежиссера Андрея Смирнова, с которым мы дружим уже много лет, Илью Авербаха, который тоже был моим другом…

Понимаете, невозможно ответить на этот вопрос, потому что существует еще любовь, куда более сильное чувство, чем дружба, а называть всех, кого любил, было бы неловко. Но свою жену Елену Невзглядову я, конечно, назову, любимого человека и любимого друга.

Да, извините, если продолжить о том, кому благодарен, то это Вадим Шефнер. Я многим ему обязан, потому что он писал внутренние рецензии на мои сборники, и в немалой степени благодаря этому мои книжки шли в печать. Он написал предисловие к моей книге «Город в подарок», вышедшей в «Детгизе». И, конечно, нельзя не назвать Игоря Кузьмичева, редактора всех моих первых книг. Некоторые говорят: «До чего же Кушнеру везло! Сколько он напечатал…» Правда, повезло: оказался в моей советской жизни редактор, которому понравились мои стихи, и он старался их пробить, и все для этого делал. В советской жизни редактор был очень важной инстанцией для поэта.

– Есть ли, по вашему мнению, незаслуженно забытые, обойденные вниманием поэты?

– Нонна Слепакова. Я недавно написал о ней статью. Она замечательный поэт, но ее не знают. Спасибо Диме Быкову, который помнит ее – он у Нонны учился. Издает ее книжки, недавно тоже написал очень хорошую статью о ней в сборнике «В Питере жить».

ПоэтыГлеб Семенов – поэт и учитель поэтов, человек, много сделавший для ленинградской поэзии. Его тоже мало кто помнит.

Назову еще Елену Шварц. «О море милое, тебя пересолили…» – как это замечательно у нее сказано!

Да что уж говорить о моих современниках! Разве Михаила Кузмина знают? А это великий поэт. Его книги «Сети» и «Форель разбивает лед» – одни из лучших в нашей поэзии. Баратынского знают? Кто-нибудь знает, что первая в России книга стихов, имевшая название, – это «Сумерки» Баратынского 1842 года? До того поэтические сборники назывались просто «Стихи» или «Собрание стихотворений», и в такой книге обязательно должна была быть поэма. А у Баратынского – впервые именно книга стихов…

– Не хотите написать мемуары?

– Нет. Категорически. Об этом я тоже сказал в стихах: «Кто стар, пусть пишет мемуары, / Мы не унизимся до них…» Мемуары – замена творчества, замена стихов, прозы. Когда человеку не о чем писать, он переходит к мемуарам. Или надо родиться мемуаристом, как герцог Сен-Симон (не социалист-утопист, разумеется, а один из его предков). Кроме того, я убедился в том, что почти все мемуары лживы. Не скажу, что абсолютно лживы, это было бы неправдой, но недостоверны очень часто. Самым главным человеком в них всегда оказывается мемуарист. Свои недостатки он приписывает тем, о ком вспоминает.

Хотя мемуары – интересное чтение, безусловно. Но не представляю себе мемуаров Блока – он все сказал в своей лирике. И разве нужно, чтоб он вспоминал об Андрее Белом, который причинил ему столько горя?

– Над чем сейчас работаете?

– Спрашивать у человека, пишущего стихи, над чем он сейчас работает, невозможно, потому что он не «работает». Он пишет стихи и никогда не знает, что напишет завтра и напишет ли вообще что-нибудь. Я ведь не обеспечен, как романист-беллетрист, работой на два-три года. Никогда не знаю, напишу я что-то завтра-послезавтра или не напишу. В который раз повторюсь: это для меня не работа, а любимое дело, любимое занятие.

Но книги я готовлю. В Москву в издательство сдал книжку новых стихов. И, наверное, постараюсь переиздать книгу статей о поэзии «Аполлон в снегу».

Никита Елисеев

Похожие сообщения

Комментарии закрыты.

Наверх
X