Лев Лурье

Петербургский человек

Дата Июн 25, 17 • Нет комментариев

Лев Лурье: история жива, мы просто не всегда ее замечаем. Замечает ее в нашей действительности историк. В Петербурге всегда были люди, в которых – дух, атмосфера, эманация...
Pin It

Главная » Важное, Журнал «Управление Бизнесом» № 36, Культура и искусство » Петербургский человек

Лев Лурье: история жива, мы просто не всегда ее замечаем. Замечает ее в нашей действительности историк.

В Петербурге всегда были люди, в которых – дух, атмосфера, эманация нашего странного, своеобычного города, его культура, его интонация. Такой человек – Лев Лурье: историк, краевед, журналист, педагог. Об этом мы его первым делом и спросили: кем он сам-то себя ощущает – петербургский человек Лев Лурье.

– Одна из самых важных вещей в человеке – самоидентификация. Вы кем себя ощущаете социально, профессионально: историком, журналистом, телеведущим, педагогом?

– Историком широкого профиля. Был такой великий французский историк Марк Блок, один из основателей французской исторической школы «Анналы», участник Сопротивления, расстрелян гестаповцами. В 1937 году, если не ошибаюсь, он приехал в Стокгольм на международный конгресс историков. Видный шведский коллега предлагает ему на выбор: Депо манускриптов или городской карнавал. «Конечно, карнавал», – отвечает Блок. «Почему?» – «Потому что я историк». История – эманация той действительности, в которой мы существуем. История жива. Мы просто не всегда ее замечаем. Замечает ее в нашей действительности историк. Кстати, поэтому самая близкая к историку профессия – журналист. Хороший журналистский анализ современных событий, во- первых, не может обойтись без исторической подоплеки, а во- вторых, по сути, ничем не отличается от хорошего исторического анализа событий прошлого.

– Но другой-то историк наверняка выбрал бы хранилище древних рукописей, Депо манускриптов, а не карнавал…

Лурье

(Чтобы увеличить, кликните на фото)

– Да. Есть разные историки. Мои учителя учили меня «марк-блоковскому» подходу к истории, за что я им благодарен.

– А кто были ваши учителя?

– Я кандидат исторических наук, но учился совсем не на историческом факультете. Поэтому официальных учителей истории у меня не было. Были «неофициальные». Мой дед, Соломон Лурье, видный ученый, исследователь античности, не раз выгонявшийся из университета, Петербургский окончивший свои дни во Львове; мой отец, Яков Лурье, исследователь Древней Руси; саратовский профессор, историк Владимир Пугачев; мой друг Арсений Рогинский.

Экономика и политика

– Раз не исторический факультет, то какой?

– Экономический в ЛГУ, специальность «экономическая кибернетика». Туда «занесли» отец и неплохое знание математики. Я окончил знаменитую физматшколу № 30. Сначала учился в обычной, учение давалось легко, свободного времени было полно, вел я себя в школе отвратительно – на стабильную тройку по поведению. Родителям это не понравилось, и меня перевели в «тридцатку». Там веселье учеников кончалось, выя учеников сгибалась под ярмом закона: 12 задач ежедневно по учебнику Моденова.

Учитель математики Иосиф Веребейчик, абсолютно гениальный и очень суровый. Огромного роста, угрюмый, немногословный еврей-фронтовик. Он был похож на французского артиста Жана Габена – и внешне, и повадками. Вот он меня и привел в некоторое чувство. Математические способности у меня средние, но я научился работать. Когда пришло время поступать в институт, собрался было на истфак, но отец отговорил. Он, конечно, не мог мне приказывать, но я всегда прислушивался к его советам. Он сказал: «Чтобы заниматься историей зарубежных стран, у тебя недостаточное знание иностранных языков. Остается русская история, но мой долгий опыт работы в этой области доказывает: сейчас заниматься русской историей и не врать невозможно. Значит, надо поступать на что-то гуманитарное, но связанное с математикой; туда, где ты сможешь не врать». И я выбрал экономический.

Это было время второй «оттепели», начавшейся после снятия Хрущева и закончившейся разгромом Пражской весны в августе 68-го, время косыгинских реформ в экономике. Казалось, в области экономической математики, экономической кибернетики можно работать интересно и плодотворно. Но очень скоро я понял, что попал не туда, совершил колоссальную ошибку. Не мое это дело, не моя профессия. С четвертого курса меня вышибли за антисоветскую листовку. Выгнали из комсомола. С этим были сложности: ко мне хорошо относились однокашники, на комсомольском собрании многое могло бы произойти, поэтому исключило меня не комсомольское собрание курса, а бюро комитета комсомола ЛГУ.

– Что за листовка-то была?

– К столетию со дня рождения В. И. Ленина: «Товарищи студенты ЛГУ! Приближается столетие вождя коммунистической революции товарища Ленина! Его учение опошлено и искажено партбюрократами! Боритесь за восстановление истинного учения товарища Ленина! Боритесь за реабилитацию товарищей Троцкого и Бухарина!» Написал я ее в 1969-м, распространял в 1969–70-м, а вычислили меня в 71-м. Тогда же и выгнали. Должен сказать, такого рода листовки в 60-е годы стихийно появлялись в любом НИИ, в любом вузе. Дело в том, что было издано полное собрание сочинений Ленина, более того, полные стенограммы всех партсъездов. Любой читающий и думающий человек мог видеть разницу между острыми дискуссиями на любом из партийных съездов до 1929 года и ритуальной мертвечиной сталинских или брежневских торжественных партийных мероприятий.

К тому же в самиздате очень широко распространялась книга Милована Джиласа «Новый класс». У нас дома она была.

– Ваш отец был крупным историком, вместе с академиком Лихачевым он издал и прокомментировал переписку Ивана Грозного и Андрея Курбского…

– Это не главное его достижение. Главное – работы по исследованию русских еретиков. Принципиальное его открытие – взаимоотношения главы «иосифлян» Иосифа Волоцкого и главы «нестяжателей» Нила Сорского. Отец доказал, что (нарушим закон строгой историографии, применим аналогию) Нил Сорский был при Иосифе Волоцком вроде Бухарина при Сталине. Уклон, но отнюдь не оппозиция. Полемика, но робкая и с оглядкой. Значит, называть Нила Сорского (как это было принято в советской историографии) предтечей так и не состоявшейся русской Реформации нужно так же… с оглядкой. Если и предтеча, то далекая, опосредованная.

Вы хотели спросить, были ли у отца неприятности в связи с моим исключением? Нет, не было. У него были неприятности в связи с «делом Рогинского», даже обыск провели у нас дома.

С середины 1970-х Арсений Рогинский создал полуподпольную группу историков, они собирали мемуары и документы по закрытым в советской историографии темам: деятельность небольшевистских партий от крайне правых до крайне левых (от черносотенцев до анархистов), красный террор, лагеря (и не только сталинские), раскулачивание. У них был сборник, выходивший достаточно регулярно. Сначала он назывался «Память», потом «Минувшее». Собранные материалы удавалось переправлять в Париж, там сборник и печатался. Конечно, надо было работать в советских архивах, уровень секретности в которых зашкаливал.

КГБ долго не мог подобраться к этой группе. Сажать Рогинского как ее руководителя по статье «за распространение клеветы на советский строй» чекистам было не с руки, они вообще не очень любили эту статью, предпочитали дутые уголовные дела.

Ленинград

(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Но с Арсением дело было кислое. Какая ж клевета? Документы и мемуары, да еще про давно прошедшее. И какая клевета на советский строй, если материал, допустим, связан с черносотенцем Пуришкевичем? В общем, Рогинского арестовали за подделку документов. Он получил от Владимира Пугачева отношение в архивы, мы все такие отношения от него получали: подпись – и все, а цель работы заполняли сами. Арсения обвинили в том, что он подделал документ. На суде Арсений держался великолепно – как цинический народоволец, ничего не говорил, только улыбался. Вероятно, еще и этим довел судей до белого каления. Ему вкатили 4 года по статье «подделка документов». Отсидел от звонка до звонка…

Впрочем, обыски у отца бывали и до того. У меня сложилось впечатление, что КГБ был уверен: в Ленинграде действует глубоко законспирированная антисоветская группа, руководит которой профессор Яков Лурье. Это меня по сию пору удивляет. Отец был работяга, с утра – библиотека, архив, отдел рукописей. Вечером чаще всего посиделки у друга, античника Марка Ботвинника. Отец, конечно, слушал BBC, и, конечно, у него был припрятан самиздат. Но подполье?.. У него просто времени не оставалось на подпольную деятельность.

– А официальная причина обыска во время «дела Арсения Рогинского»?

– Когда Арсения поперли со всех работ, его взяла к себе секретарем Наталья Долинина. А после ее смерти его оформил своим секретарем мой отец. В связи с этим наш дом, думаю, и обыскивали. Безрезультатно.

А в связи со мной неприятности были не у отца, а у другого человека. И это, конечно, моя вина. Я был страшным обормотом, таскал в портфеле черновик своей листовки. Однажды пошел в литературный клуб «Дерзание» во Дворце пионеров, где школьником занимался (кто там только не занимался школьником: и поэт Михаил Яснов, и критик Виктор Топоров, и Виктор Кривулин, да много кто). У нас были прекрасные руководители, любящие и детей, и литературу: Алексей Адмиральский и Нина Князева. Мы продолжали к ним ходить и взрослыми, вот я и пошел. Вообще-то за тем, чтобы стрельнуть рубль. Мне очень хотелось посмотреть баскетбольный матч, а денег не было. Рубль я стрельнул, черновиком листовки помахал и забыл его на подоконнике. Уборщица нашла, передала директору Дворца пионеров. Директор передал на Литейный, 4. И завертелось. Комитет давно присматривался к выпускникам «Дерзания». На карандаше у него были и Витя Кривулин, и Витя Топоров, и Николай Беляк. А тут такое!.. Адмиральского выгнали с работы. Это его подсекло, он тяжело заболел и скоро умер в гатчинской клинике. О его смерти хорошая баллада есть у Миши Яснова.

– А вы?

– Год я «поварился в рабочем котле». Найти работу мне было непросто, из ВЛКСМ и университета выгнали с такой характеристикой, что даже на завод устроиться было нелегко. По линии блата папа почти ноль. Мама… Она, по сути, была главным кардиологом Ленинграда, создательница советской кардиореанимации, так скажем. В общем, год я проработал фрезеровщиком. Физически окреп, что очень помогало мне в ухаживании за девушками. От армии откосил. Через год восстановился на вечерний того же экономического и окончил его.

Профессия

– Когда захотели стать историком?

– Всегда хотел им быть. Окончательное решение принял, когда восстановился в университете. Стал заниматься историческим самообразованием, одновременно разрабатывать свою тему: социальнодемографическая ситуация русских революционеров. Взял знаменитый биобиблиографический справочник Шилова 1920–30-х годов «Деятели освободительного движения» и, пользуясь математическими навыками, принялся делать статистическую выборку.

– Ленинскую концепцию трех этапов – дворянского, разночинского, пролетарского – принялись подрывать?

– Ее и подрывать нечего. Невооруженным взглядом видно, что разночинского этапа в русском революционном движении просто не было. Об этом и Андрей Желябов (крестьянский сын) на суде говорил: большую часть революционных кружков, к сожалению, составляет дворянская молодежь.

Я сидел в «Академичке» и обрабатывал справочник – к сожалению, неполный, дошедший только до социалдемократов, да и народники 80-х в нем только до буквы З… И там со мной встретился Арсений Рогинский. Он приехал из Тарту, где учился у Лотмана, искать адвоката для своего друга Габриэля Суперфинна, ныне известного филолога, а тогда арестованного диссидента.

Петропавловская крепость

(Чтобы увеличить, кликните на фото)

В одном из разговоров Арсений меня спросил: «Есть ли какой-то документ, который есть и очень важен, но его… нет». Я ответил, что есть: письмо арестованного Якова Стефановича Льву Дейчу, находившемуся в эмиграции. Это письмо видели, обсуждали, но самого текста нет. А это важный текст, поскольку Стефанович писал письмо с разрешения директора департамента полиции Вячеслава Плеве. Для нас это был очень важный вопрос: границы компромисса, границы договороспособности и договоровозможности с органами. Как раз прошел открытый процесс над Петром Якиром и Виктором Красиным, диссидентами, которые пошли на соглашение с КГБ, – для всех интеллигентов очень мучительный, болезненный момент…

Для меня разговор с Арсением был важным вот еще почему. Я впервые поговорил с молодым настоящим профессиональным историком. Он во многом стал моим учителем…

– После университета вы пошли работать в Петропавловку, в Музей города, экскурсоводом?

– Нет. После университета я год отработал в замечательном учреждении. Мы называли его «Мраморная плитка и мраморная крошка». Бывший особняк Мятлева на Исаакиевской площади. Сейчас там городская прокуратура, а тогда было великое множество контор, в том числе и управление «Главленстройматериалы». Я работал в отделе АСУ (автоматизированных систем управления). Моим непосредственным начальником был будущий президент Венской академии художеств, довольно известный сейчас философ и искусствовед Борис Гройс. Нашей главной темой была оптимизация разгрузки барж с песком. Суть проблемы состояла в том, что баржи не хотели оптимально разгружаться и нагружаться. У нас не Голландия, и это прекрасно.

Спустя год я стал экскурсоводом в Петропавловке, в Музее города. Проработал там лет двадцать.

Петропавловка

– То есть ровно до того времени, когда у стен Петропавловки обнаружили останки расстрелянных?

– Мы-то давно знали, что у стен Петропавловки расстреливали. Есть даже рассказ палача, затерявшийся в архивах сборника «Минувшее». Дело в том, что в середине 70-х к нам в музей пришел довольно крепкий старик по фамилии Морозов. В 18 лет, в 1918-м, он красногвардейцем расстреливал арестованных у стен Петропавловки. И очень этот старик был рассержен тем, что в экспозиции музея, посвященной становлению советской власти, нет его фотографии. Сотрудница музея – замечательная женщина, дочь зэка – Маргарита Идельсон тут же подхватила старичка под руки, отвела в служебную комнатку и записала его подробный рассказ о расстрелах первых лет советской власти. Я передал этот рассказ Рогинскому, но Арсения вскоре арестовали, а сборник разгромили. О расстрелах у Петропавловки я еще раньше слышал и от Дмитрия Лихачева.

– Лихачев ведь был другом вашего отца…

– Не сказал бы что другом, скорее, приятельствовали. Потом рассорились. Во всяком случае, когда отца увольняли из института, Лихачев палец о палец не ударил, чтобы ему помочь. Но когда меня выгнали из университета, они еще приятельствовали. А выгнали меня аккурат в день рождения отца. Я пришел на семейное торжество, где был и Дмитрий Сергеевич, и, разумеется, сообщил печальную новость.

Дмитрий Лихачев

(Чтобы увеличить, кликните на фото)

И тогда Лихачев отвел меня в сторонку, во вторую комнату, и очень долго со мной разговаривал. Его ведь в свое время тоже не просто выгнали из университета, а арестовали, отправили на Соловки, потом на Беломорканал. Он полтора часа со мной разговаривал. Рассказывал о своем деле, о красном терроре. Ну и в числе прочего о расстрелах в Петропавловке в 1918-м.

– Излечивал от троцкизма-ленинизма? Объяснял, что Ленин, Троцкий и Бухарин такие же кровавые барбосы, как и Сталин?..

– Нет, пафос был другой. Мол, мое дело яйца выеденного не стоит. Были и пострашнее и дела, и времена.

Поэтому носа не вешать. На завод работать – не на Соловки чай, не на Беломорканал. Он меня тогда очень поддержал. Мне стало легче после доверительного, дружеского разговора с академиком. И я ему за это по гроб жизни благодарен.

Возвращаясь к расстрелам у Петропавловки… Останки обнаружили в 1989 году совершенно случайно: строили автобусную остановку и наткнулись на человеческие кости. Отделом советской истории в Музее города заведовал отличный специалист Александр Марголис. Плюс демократический Ленсовет. Словом, были выделены деньги на раскопки, обнаружено довольно много останков расстрелянных. Проводилась экспертиза. Среди убитых были и женщины.

Идентифицировали пока только одну жертву. Он был инвалид, одноногий фронтовик. Его потомки проводили еще и свое расследование. Все сходится. Это он. Остальные останки не идентифицировали и не похоронили. Кости так и лежат в картонных коробках в запасниках музея. Идентифицировать их можно, но для этого нужны деньги, соответствующие архивные, биологические разыскания. И высокая квалификация музейных работников, а сейчас она, прямо скажем, не та, что в 1980-е.

– Почему так получилось?

– О, это длинная история. Начнем ab ovo. Когда я пришел в Петропавловку, музеем руководила Людмила Белова, мы называли ее «комендантша». Отец ее был узником Петропавловской крепости, он из народников конца 1880–90-х, «народоправец», из группы «Народное право». В той же группе была и Мария Ветрова, та самая, что покончила жизнь самосожжением в камере…

Раскопки

Раскопки у стен Петропавловки на месте расстрелов времен начала советской власти
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Людмила Белова возглавила музей комсомолкой – в 1953 году. Такой типичный «красный директор». Могла просто уничтожить человека, стереть в порошок. Но у нее были и слабости – по-нашему говоря, достоинства.

Во-первых, она была настоящим музейным империалистом. Сражалась за свой музей, расширение его территории, пополнение коллекций, как… зверь. Гребла под музей все, что попадало под ее руку. В результате в Петропавловке лучшая коллекция предметов быта конца XIX – начала ХХ века. Когда происходил так называемый комплексный капитальный ремонт, то есть снос старого жилого фонда, массовый переезд из коммуналок в отдельные квартиры в спальные районы, то люди просто бросали, как они считали, хлам. Белова отряжала сотрудников, высококвалифицированных специалистов, на поиски предметов быта XIX–ХХ веков в домах, предназначенных на снос или реновацию. Было найдено невероятно много и невероятно много интересного.

Во-вторых, «комендантша» питала страсть к умникам. Она терпела и любила совершенно чуждых времени персонажей, что-то ее в них цепляло. Маргарита Идельсон, назубок знавшая всю историю партии эсеров и ее Боевой организации. Алла Повилихина – глубокая и страстная исследовательница русского авангарда, благодаря которой Петропавловка собрала богатейшую коллекцию русского авангарда. Причем не только классического – Матюшин, Филонов, Гуро, Малевич, – но и современного. Алла через Музей города закупала картины «стерлиговцев». Благодаря ей и Беловой открыт Музей русского авангарда в деревянном доме Матюшина и Елены Гуро. Борис Кириков – историк архитектуры, специалист по стилю модерн, прославившийся уже в застой своими абсолютно новаторскими работами о петербургском модерне. Вадим Воинов – прекрасный художник и инсталлятор… Все темы, которыми они занимались, были в советское время абсолютно не то что недиссертабельны – непечатабельны: ни модерн, ни авангард, ни уж тем более Боевая организация партии эсеров. Где-то какие-то публикации у них чудом проскакивали. А Белова дала им всем официальное место работы, возможность ходить в архивы, в конце концов…

Эта женщина стала, если так можно выразиться, жертвой перестройки. Году в 1988-м к ней пришли юные пионеры – какие-то «неполадки» они обнаружили в Музее города. Можно было спокойно им объяснить, растолковать, а Белова просто очень громко послала пионеров… Без эвфемизмов, прямым текстом: идите, дескать, на… не мешайте работать. Пионеры записали этот начальственный мат на диктофон. Был жуткий скандал. Белову сняли. Потом она организовывала, возрождала Музей блокады.

Телевидение

– В годы перестройки и постперестройки вы активно работали на ленинградском, потом петербургском телевидении. Есть передачи, которыми гордитесь?

– Есть. Пушкин сказал об «Истории государства Российского» Карамзина: «подвиг честного человека». Так вот, простите за наглость, мой «подвиг честного человека» – серия передач «Культурный слой». В них мы снимали «уходящую натуру». Работалось хорошо: тучные путинские годы, денег полно. Было много подчиненных, которым я мог дать любое задание, отправить в архив, библиотеку. И замечательный начальник у меня был – Александра Матвеева.

Фильмы

Проекты с участием Льва Лурье
(Чтобы увеличить, кликните на изображение)

Горжусь серией из 12 фильмов – «1956 год». На каждый месяц этого великого года по серии, и ведет их, потрясающе ведет, Сергей Юрский. Вместе со сценаристом и редактором Леонидом Маляровым мы сделали четырехсерийный фильм «Подсудимый Берия» на Пятом канале.

Очень понравилось работать с Евгением Вышенковым, с ним мы сделали серию фильмов «Опасный Ленинград». Главные ленинградские уголовные дела между 1944 и 1989 годами. Для некоторых дел (и довольно старых) удалось даже найти живых свидетелей, обвиняемых, прокуроров, адвокатов. Хорошая, по-моему, получилась работа.

– Современное положение петербургского телевидения как оцениваете?

– Нет сейчас петербургского телевидения – так я оцениваю современное его положение. Пятый канал фактически московский, ничем не хуже и не лучше других и ничем от них не отличается. Есть программа «Утро». Есть программа Ники Стрижак, но опять же она ничем не отличается от соответствующих московских программ Владимира Соловьева и Дмитрия Киселева. Немножко задышал канал «Петербург» при Сергее Боярском, но финансово он очень слаб и слишком зависим от Смольного. Вроде Андрей Радин возрождает аналог «СТО ТВ» вместо питерского «Лайф Ньюс», и дай Бог ему удачи.

Гимназия

– Вы были одним из создателей первой классической гимназии в современной России – 610-й школы. Почему решили это сделать?

– Я был «воскресный папа». Учил своего сына Даню истории в 30-й физико-математической школе, вел уроки истории в классе, где занимался мой сын. Вообще- то это было не очень легитимно… Поскольку я работал в Музее города, был научным сотрудником, то трижды пытался защитить кандидатскую. На третий раз удалось. После моего пьяного письма в ЦК КПСС. Сидели выпивали с моим другом Андреем Добролюбским, археологом из Одессы, у которого тоже не раз заворачивали диссертацию. Беседовали, хохмили, жаловались друг другу, а под утро написали страстное письмо в ЦК КПСС. Точно не знаю, сыграло ли оно какую-то роль. Я ведь еще пошел к декану истфака Игорю Фроянову. Конечно, он, так скажем, идейный враг, но… древник, историк Древней Руси. Отца, естественно, прекрасно знал и уважал. Фроянов сказал: «Лев Яковлевич, мы здесь ни при чем. На нас оказывает давление Комитет.

Гимназия 610

Классическая гимназия № 610
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Мы бы сами – да пожалуйста, защищайся, но Комитет».  Спрашиваю: «А что делать?» – «А вы сходите на Литейный.  Прямо так и скажите: почему не даете защититься? А вам: да вы с ума сошли, паранойя какая-то! Скажут вам это,  вы возвращайтесь сюда и подавайте документы».

Я пришел на Литейный, и мне ответили именно  так, как предсказал  Фроянов. После этого я и защитился  в 1987 году. По теме, над которой начал работать еще  на втором курсе вечернего отделения экономфака:  «Эволюция численности, сословного, профессионального,  возрастного состава русских революционеров (по  материалам  биобиблиографического словаря „Деятели  русского освободительного движения“)». Сейчас буду  хвастаться… Не знаю, как для других стран, но для России я открыл некое правило,  называю его  «правило Лурье».  Решающим в лидерстве в России является год рождения.  В какой-то момент открывается «окно возможностей»:  литература, военное дело, экономика, политика, даже  революционное движение. В это «окно возможностей»  устремляются молодые, талантливые, энергичные. Они  –  ровесники, сверстники. Они и занимают лидирующее  положение.  Потом «окно» схлопывается. Молодым,  талантливым, энергичным уже не пробиться. Лидерами  остаются те, кто успел протиснуться в приоткрывающееся  «окно». Так в революционном движении очень долго  лидерами были участники «движения в народ».  В политике начала ХХ века лидирующее положение очень надолго заняли сверстники,  справа налево – от Ленина до Пуришкевича…

Что касается открытия гимназии… Основным  источником моих доходов тогда было репетиторство.  Я хорошо наблатыкался в преподавании истории.  Поэтому на мое предложение преподавать историю  в классе, где учится мой сын, откликнулись охотно.  Я преподавал и думал: ну хорошо, поднатаскаю Даню и его  одноклассников по истории,  но есть ведь масса других гуманитарных предметов, где я бессилен. 30-я школа очень  хорошая. Но, во-первых, физико-математическая, а умные  дети не все одарены математически,  есть  и прирожденные  гуманитарии. А во-вторых, она (тогда была) очень хороша  с 8-го класса, где начинается углубленное изучение  математики и физики, а до этого ни шатко ни валко.

И у меня родилась идея: что, если создать специализированную гуманитарную школу? Разумеется, была команда. Всех не назову, назову только Леонида Жмудя и Ирину Борисову, которая и сейчас работает в 610- й завучем. У меня была идея создать школу для своего сына и его друзей. У них – другая идея, более масштабная: воссоздать систему классического, гимназического образования в России с углубленным изучением четырех языков и сильной математикой. Ира Борисова – биолог, Леонид Жмудь – крупнейший в России специалист по Пифагору и пифагорейцам, верный ученик античника Александра Зайцева. Сначала наша команда создала два гимназических класса при 30-й школе, потом благодаря демократическому Ленсовету отделились, получили здание. А теперь у школы два здания. У нас с самого начала для этой гимназии было три правила. Первое: учиться должно быть очень сложно, дети должны быть загружены. Школьные годы чудесные – не поднимая головы сидеть над учебниками, задачниками, словарями и атласами. Суровое отношение к образовательному процессу. Второе: школа должна быть бесплатна и не коррумпирована. И третье: строгость обучения должна быть уравновешена ласковым отношением к детям, великодушным обращением с ними. Все это в 610-й школе свято исполняется.

– Никаких проблем?

– Никаких. Насколько мне известно, эксперимент удачен. Неожиданно удачен. Вы театральный человек и знаете, что вновь созданный успешный театр может существовать некоторое время после первого, так скажем, «удачного поколения» по инерции. Потом неизбежно скольжение вниз. В 610-й – никакого скольжения вниз. Следующие наборы и учителей, и учеников столь же хороши, как и первые.

– Но классических-то гимназий больше в России нет. Кроме еще одной, в Москве…

– Ну и что? Об этом в самом начале говорил Александр Зайцев. Классических гимназий, созданных для того, чтобы их учащиеся продолжали обучение в университетах, в России было недопустимо много. Создавать массово такие гимназии – все равно что загонять всех детей в музыкальные школы и заставлять их день и ночь играть на скрипке.

– Что же делать?

– Выделять стипендии для талантливых детей из малообеспеченных семей: пусть их берут по результатам экзаменов в любые школы. А те, кто может платить, – пусть платят. Восстанавливать систему ПТУ, сейчас это называется колледжами, – да хоть лицеями обзовите, только возродите. Ничего плохого нет в обучении рабочим специальностям. Государство должно выполнять одну из важнейших своих функций: поддерживать бедных. Создавать равные возможности для всех. Государство не имеет права потерять ни одного человека. Можно как угодно и за что угодно ругать советскую власть, но в одном ее не упрекнуть: она не давала ни одному человеку опуститься ниже определенного уровня. Подняться выше его не позволяла, но и скатываться старалась не давать.

Дом культуры

– Перейдем к последнему витку. Совсем недавно вы организовали культурно-просветительный центр – «Дом культуры Льва Лурье». Что побудило?

– Исключительно прагматические соображения – забота о собственном материальном благополучии. На телевидении я больше не работаю, пенсия небольшая, кризис. Но есть навык экскурсовода, 20 лет водил экскурсии по Петропавловке. И тут выяснилось, что навык этот можно продавать. Кристина Березовская, владелица прекрасной галереи «К7» (где недавно была выставка Сомова), предложила мне читать лекции по истории. Я охотно согласился.

Сергей Довлатов

Памятник Сергею Довлатову у дома 23 по улице Рубинштейна, где он жил с 1944 по 1975 год
(Чтобы увеличить, кликните на фото)

Потом один из моих слушателей, Борис Рохин, предложил создать что-то более обширное, состоящее не из одного меня.

«Дом культуры Льва Лурье» проводит лекции, экскурсии, есть детские общеобразовательные кружки. Кружок по литературе ведет кандидат филологических наук, специалист по творчеству Чехова Владимир Шацев, кружок по истории искусств – замечательный искусствовед Аркадий Ипполитов. Блестящий математик и педагог Григорий Медников ведет кружок по комбинаторике. У нас пока около 60 детей. Подумываем о летнем детском лагере. В этом году хотели отвезти детей в Черногорию, но, увы, не получилось, будет скромный городской летний лагерь в Петропавловке – на ее лужайках будем детей образовывать.

– В прошлом году вы стали одним из драйверов общегородского праздника «День Довлатова», а к этому что вас подвигло?

– Ничего, кроме огромной любви к Сергею Довлатову. Я давно занимаюсь его творчеством. Снял двухсерийный фильм, для которого ездили в Таллин и Нью-Йорк, брали интервью. В соавторстве с Анной Коваловой написали биографическую книгу о Довлатове – такую, в вересаевском стиле: монтаж воспоминаний, документов, самых разных свидетельств о Довлатове с небольшими нашими комментариями. Вместе с моей дочерью – книгу «Ленинград Довлатова», вписали его в историю нашего города… постарались вписать.

Что до «Дня Д», то был еще один стимул. Я – городской человек. Мне интересно бурное развитие улицы Рубинштейна от пожара 1862 года до наших дней. Мне казалось, что этой улице не хватает какой-то изюминки. Памятник Довлатову, довлатовский карнавал и парад фокстерьеров на этой улице стали, по-моему, такой изюминкой. В этом году мы думаем организовать нечто другое. Более академическое, исследовательское. «Д-67» – так это будет называться в честь 50-летия второй «оттепели». Мало кто замечает, что помимо первой «оттепели», начавшейся в 1956 году и ставшей хиреть году к 1962-му, была и вторая, начавшаяся со снятия Хрущева и кончившаяся вводом танков в Чехословакию в августе 1968-го. Ее пиком был 1967 год, и эта «оттепель» в культурном отношении была уж точно бурнее. «Окна возможностей» очень широко распахнулись.

По сути, это был расцвет советского кинематографа. «Андрей Рублев» Тарковского снят в 1967 году. В Ленинграде в это время мощно развивался театр: пик творчества Товстоногова, Корогодского, Владимирова пришелся на эти годы. В Театре Комедии работал Вадим Голиков. В Театре Ленинского комсомола (ныне «Балтийский дом») – Геннадий Опорков. И все они остались лидерами после того, как «окна возможностей» захлопнулись.

В монументальном искусстве – «Зеленый пояс» с великим памятником авангардиста Константина Симуна «Разорванное кольцо». То же и в литературе, особенно ленинградской. Андрей Битов, Александр Кушнер, Глеб Горбовский, Виктор Голявкин, Яков Гордин, да в общем- то, и Валерий Попов – дети второй «оттепели». И вот вам «правило Лурье»: кто не успел вскочить в «окно возможностей», тот оказался вышиблен в андерграунд или в эмиграцию: Виктор Кривулин, Елена Шварц, Сергей Довлатов, Иосиф Бродский, Лев Лосев.

1967 год – этапный сюжет русской культуры, как и 1956-й. Во время «Д-67» будет проведена конференция, посвященная этому сюжету. Постараемся рассмотреть все вопросы: тогдашние быт, уровень жизни, культура, диссиденты, писатели. Будет фотовыставка Натальи Шарымовой. Она больше общалась с «филологической школой»: Лев Лосев, Владимир Уфлянд, Михаил Красильников, Владимир Герасимов, Михаил Еремин, но и Довлатов, конечно. Будет воспоминательная часть о том времени. Согласились участвовать Сергей Соловьев, Татьяна Толстая, Владимир Войнович. Совместно с журналом «Сеанс» покажем ретроспективу лучших картин «Ленфильма» того времени. Будет специальная ретроспектива фильмов Таланкина. Концерт: Кукин, Клячкин, Городницкий – с одной стороны, а с другой – Пожлаков, Колкер, Петров, Королев, Эдита Пьеха. С одной стороны – барды, с другой – разрешенная эстрада.

– Погодите, Городницкий и Пьеха живы, слава Богу, но Пожлаков, Королев, Кукин…

– И что? Почему бы Сергею Шнурову не спеть «Черного кота» или «Атлантов»? Мы, конечно, очень бы хотели вывести Пьеху на эстраду в нашем концерте, но если она не сможет, то почему бы современной певице не спеть песни из ее тогдашнего репертуара?

– У вас есть любимый, самый интересный период в истории нашего города?

– В России вообще вся история такая немного климатическая: длинные полосы застоя сменяются короткими, бурными, вспышкообразными «оттепелями». Есть плюсы в «оттепели» времен начала царствования Александра I, в «оттепели» Александра II. Но и в застое есть плюсы. Мне вообще больше по душе застой: в такие времена возможно долговременное планирование. Кстати, по моему ощущению, Россия сейчас входит в новую «оттепель».

Если говорить про любимых героев, то есть цепочка (писать через тире): поэт Даниил Хармс – художник Александр Арефьев – поэт Иосиф Бродский – поэт и музыкант Борис Гребенщиков. Это люди, которые открыли и доказали одну специфически ленинградскую фишку: творчество от денег не зависит.

– Хотели бы написать мемуары?

– Я их пишу. Медленно, постепенно, не спеша. А потом, как соберусь с силами, сяду и за неделю, еще одну неделю и еще одну ночь – все напишу!

Никита Елисеев

Похожие сообщения

Комментарии закрыты.

Наверх
X