Олег Басилашвили

Аз есмь. Интервью с Олегом Басилашвили

Дата Мар 21, 17 • Нет комментариев

Олег Басилашвили: не надо привлекать внимание новациями, надо пытаться через актера, помогая ему яркой режиссурой, добиться эмоционального отклика в зрительном зале. В...
Pin It

Главная » Важное, Журнал «Управление Бизнесом» №34, Культура и искусство » Аз есмь. Интервью с Олегом Басилашвили

Олег Басилашвили: не надо привлекать внимание новациями, надо пытаться через актера, помогая ему яркой режиссурой, добиться эмоционального отклика в зрительном зале.

В Петербурге живет и работает замечательный артист, человек и гражданин, Олег Басилашвили. Не все замечают одну удивительную особенность его актерского дарования. Он – трагик, поэтому ему удаются комические роли. Но по природе своей он – трагик. Может, поэтому он в переломный момент истории нашего Отечества оказался втянут в политику. Мы поговорили с Олегом Валериановичем о театре, о жизни, об истории, обо всем, что ему интересно.

– Вы родились в интеллигентной семье, папа – технарь, так его можно назвать, мама – филолог. Что подтолкнуло вас к театру?

– Самый простой ответ: ничем другим я заниматься не мог, был бездарен абсолютно. Хотя толчок к театру был. Было детство, бабушка, папа, мама, конфетки. Даже во время войны все самое лучшее отдавали сыну и внуку. Детство радостное, хорошее, разноцветной радугой оно у меня изгибается. Но жизнь вокруг была убогая и довольно опасная. Этот страх, который висел в обществе, как туман, задевал и меня, ребенка. Сознательно я не отдавал себе в этом отчета, но общая атмосфера не могла не ощущаться всеми, и детьми в частности. А когда мама и бабушка водили меня в театр, это производило впечатление небывалого праздника. Первый спектакль, который видел, мне было тогда четыре года, – опера «Иван Сусанин» в Большом театре. И все вокруг говорили полушепотом: «Сталин разрешил сцену с колоколами!» Там, где поют «Славься, славься, наш русский царь!»… ну, разумеется, слова были другие. И мы с бабушкой попали на эту оперу с разрешенной колокольной сценой: там лошади на сцену выезжали, Спасская башня на заднике была нарисована и колокола били. И все ждали, когда эти колокола ударят…

– 1938 год?

– Естественно, раз мне четыре года. А потом случилось счастье. В мае 1941 года мама повела меня в Московский Художественный театр, МХАТ, на «Синюю птицу» Станиславского. До сих пор я этот спектакль помню, горловые спазмы, когда вспоминаю это чудо. Есть тайна, до которой надо дотронуться волшебным жезлом, чтобы она открылась. И вот этот жезл нашел Константин Станиславский вместе с Сулержицким, с Сацем, который музыку написал, Егоровым, художником, Морисом Метерлинком, драматургом. Помню до сих пор сцену в Царстве Воспоминаний, где дети встречаются с покойными бабушкой и дедушкой, долго о чем-то говорят, потом спрашивают: «Бабушка и дедушка, а вы живы или нет?» И ответ: «Мы живы, пока вы нас помните». До сих пор помню последнюю фразу спектакля – слова феи Берилюны, соседки Берлинго (даже имена помню!): «Дети, мы хотели поймать Синюю птицу, но так ее и не поймали, может, когда вы вырастете и станете большими, вам удастся и вы принесете счастье людям?»

Олег Басилашвили

Все сегодняшние разговоры о цензуре, запрещение «Тангейзера» — это чепуха, по-моему. Какая это цензура для тех, кто знает, что такое советский контроль?

Снова мне повезло в Тбилиси, где мы с мамой и бабушкой были в эвакуации до конца 1942 года. Там был театр под руководством Николая Маршака, однофамильца Самуила Яковлевича. То есть даже не однофамильца, фамилия у него была Чечет, но он настолько любил стихи Маршака, что взял себе такой псевдоним. Он создал в Грузии первый детский театр. Это был очень хороший режиссер. Помню, как по бокам зрительного зала шли колонны, между которыми была натянута алая, как паруса у Грина, материя. Когда кончался спектакль и ребятам надо было уходить, играл оркестр, и мы все под марш выходили из зрительного зала. До сих пор помню спектакли Маршака: «Золотой ключик», «Снежную королеву» Шварца, «Приключения Гекльберри Финна». Вот что удивительно: пуделя Артемона, Сказочника, Гекльберри Финна там играл Евгений Лебедев, с которым мы потом стали партнерами на сцене БДТ. Когда я это узнал, то был поражен, он, кстати, тоже.

– Значит, в театр вы пошли за праздником?

– Наверное, да.

Две столицы

– Ваш дед по матери, Ильинский, был архитектором. Правда ли, что его смерть была связана с взрывом храма Христа Спасителя?

– Точно не знаю. Главным архитектором храма был, конечно, не он. Дед подрядился на двери храма. Храм гигантский, а двери, как их ни делай, все равно будут маленькими, поэтому вокруг них надо сделать оформление, чтобы они соответствовали размерам храма. Вот дед этим оформлением и занимался. В основном дед был реставратором и строителем церквей. Одна его церковь стоит недалеко от станции метро «Лосиноостровская», другая – в Сокольниках. У меня есть карта Московской губернии, на которой карандашом отмечены места, где дед строил или реставрировал церкви, – так вот, эта карта вся испещрена красными точечками. Дед был из священнической семьи, религиозный человек, но когда окончил семинарию, понял, что это не его дорога, и после разрешения отца-священника стал заниматься в Школе живописи, зодчества и ваяния на Мясницкой.

Участие в строительстве храма Христа Спасителя было для него радостным событием. И когда храм взорвали, это стало для него ударом. Взрывали ведь не просто церкви, взрывали основы какие-то человеческие. Он рассказывал своей жене, моей бабушке, что какое-то время при советской власти в кремлевском Чудовом монастыре, который еще не был снесен, он был хранителем монастырских книжных фондов. И перед тем как взорвать Чудов монастырь, выносили монастырские книги, складывали на Ивановской площади и жгли. Дело было зимой, и вокруг этого гигантского костра плясали в хороводе.

Книга

Для меня есть две Москвы: сегодняшняя и моего прошлого. Та — мне милее. В книге моего детства «Губерт в стране чудес» описана моя любимая Москва

Вот это все дедушку и подкосило. Сломано было все, чем он жил. Эта ломка не дала стране ничего хорошего. Она только усугубила те отрицательные явления, которые были в России. Уничтожение веры, уничтожение интеллигенции, уничтожение крестьянства. Дед все это воспринял как личную трагедию – и умер…

– Вернулись в Москву из эвакуации, как вас встретил город?

– В эвакуации я страстно мечтал вернуться в Москву. Там прошло мое детство. Метро! Чистые пруды! На станции метро «Комсомольская» был буфет. Перед входом в длинный коридор две мозаики из майолики, а напротив прилавок со стеклянным покрытием-колпаком, и можно было купить пирожное, кофе, что-то еще. Бабушка мне на этой станции всегда покупала бутерброды с черной икрой. И вот в Тбилиси я все мечтал: здесь голод, а там – бутерброды с черной икрой. Да и не в одной икре, конечно, было дело.

В эвакуации жили мы в сарае, на склоне горы. А мамина знакомая по тбилисскому университету, где мама тогда и преподавала, жила в доме на улице Марра. Она куда-то уезжала и сказала маме: «Хотите пожить у меня три дня?» А у нее и ванна была. И там я увидел книгу «Губерт в стране чудес». Ее от имени мальчика Губерта, бежавшего из захваченного нацистами Саара в Советский Союз, написала его приемная мать, Мария Остен, жена Михаила Кольцова, как и он, репрессированная. Губерт попадает в Москву. И в книге описана моя любимая Москва… Когда хозяйка квартиры вернулась, я умолил ее отдать мне эту книгу.

Спустя очень долгое время, уже артистом, я познакомился со сценаристом Наумом Гребневым. И он рассказал мне историю про то, как в военное время жил в Тбилиси и была у него любимая книга «Губерт в стране чудес». «И кто-то у меня ее спер». Спрашиваю: «А где вы жили?» И он называет тот самый адрес на улице Марра. Это его книжка, оказывается, была.

– Вы потомственный москвич, а стали ленинградцем, петербуржцем, причем таким «типичным петербуржцем». Чем отличаются два эти города, Петербург и Москва?

– Для меня есть две Москвы: сегодняшняя и моего прошлого. Та Москва мне милее. Да, наверное, потому, что я был моложе. Впереди планы, любовь, еще живы родные, масса энергии, сил – это понятно. Но, с другой стороны, мне кажется, что сейчас Москва потеряла свое лицо. В той, прежней, был особый аромат, мне очень нравилась и улица Горького, бывшая Тверская. Да, сталинские небоскребы, но… красиво. Мне мила тогдашняя Москва со стадионом «Динамо», с футболистами: Хомичем, Бесковым… Я на велосипеде по этой Москве ездил. Это все моя юность. Читаю стихотворение Евтушенко и себя представляю: «Я гоню что есть мочи! / Я шутками лихо кидаюсь. / Только вы не глядите, / как шало я мчусь, – / это так, для фасону. / Я знаю, что плохо катаюсь. / Но когда-нибудь / я хорошо научусь».

Питер совсем другой. И другое, гигантское на меня впечатление произвел. Я первый раз увидел его в 1945 году. Тут жили наши родственники на улице Некрасова, рядом с Мальцевским рынком. Помню, как был ошарашен послеблокадным Ленинградом. Понимаете, настоящая Европа! Исаакий с дымом, паром, который выходил из дверей, Адмиралтейство, Петропавловка, Эрмитаж… Помню, как бродил по Эрмитажу, совершенно обалдев. Прямые улицы. Белые ночи. В этом городе, наверное, у каждого есть свое любимое место. Вот я читаю Виктора Конецкого, он все время пишет об Адмиралтейском канале, на котором жил напротив Новой Голландии. Он любит это место, Коломну. Другой – другое.

– А ваше любимое место Петербурга?

– Вы удивитесь. Я ведь сюда приехал жить и работать в 1956 году. Оторвал себя от родных, от всего, о чем вам только что рассказывал, и был сначала принят на работу в Театр Ленинского комсомола (ныне «Балтийский дом»). Вначале мы жили в съемной квартире, потом нас поселили в общежитии театра, располагавшемся прямо за ним. Двухэтажный домик, прямо как у Ильфа и Петрова – «общежитие имени монаха Бертольда Шварца». Тесные комнатки, разделенные фанерными перегородками, но нам было все равно, мы были молоды. Одна на всех кухня, один туалет – как полагается…

Петропавловская крепость

Кронверк Петропавловки… Отдаю себе отчет в том, что в Петербурге есть и что-то более прекрасное. Но это место стало мне любимым и родным

Дело не в самом этом домике, а в том, что с задней стороны театра – кронверк Петропавловки, весь заросший деревьями. И такой он старинный, древний, казалось, еще при Петре вырос. Затем – абсолютно чистое поле метров триста: никаких зданий – ни сараев, ни гаражей, ничего, просто сияющее зеленью поле, а за ним – красная стена Артиллерийского музея, полукруглая, и над ней в голубом небе – золотой шпиль Петропавловки! Красота неописуемая. Знак города. И в то же время – деревня. Знаете, сочетание этого деревенского поля, канала – речка речкой, – деревьев и этой вот сияющей городской красоты поражало. Отдаю себе отчет в том, что в Петербурге есть и что-то более прекрасное. Но вот это место стало мне любимым и родным.

– Значит, социалистическая Москва вам нравилась, а теперешняя капиталистическая – не очень?

– Даже не знаю, какая она. Капиталистическая? Очень трудно такие вещи определять, дефинировать. Когда был народным депутатом, определяли переходный период. Казалось, два-три года – и вот перейдем, начнется жизнь. А он до сих пор длится, этот переходный период, и неизвестно чем закончится. Надеюсь, что тот кошмар, в котором мы живем, постепенно придет к нормальному состоянию. Что-то должно произойти… конвергенция, не  конвергенция, не знаю, как назвать, но это процесс безумно длительный.

Вспоминаю август 91-го. В Кремле тогда был последний съезд народных депутатов СССР. И мы с приятелем туда рванули. Я говорю: «Да нас не пустят. Мы же…» А приятель: «Мы? Мы – победители, как это нас не пустят? Нас, депутатов съезда России». Едем в машине, остановились на красный перед светофором. Рядом остановился грузовичок, водитель увидел нас, узнал. Говорит: «Молодцы, ребята! Ну что, даем вам год!» Ему, и не только ему, казалось, что за год все можно переделать. Еще один мотив, правда, – «даем ВАМ!». Это значит, МЫ должны что-то сделать, а он будет сидеть и ждать, когда мы это сделаем. Такова наша психология. Не сам сделаю, а кто-то за меня сделает. Главная задача сейчас – чтобы у людей появилась вера в себя, составной частью которой, конечно, является ощущение, что твой труд, если ты трудишься честно, приносит тебе ощутимые блага. Но этого пока, к сожалению, нет.

Нынешняя Москва меня очень разочаровывает. Вот есть Лас-Вегас в Америке. Почему центральная улица Москвы должна напоминать – да какое там! – быть похлеще, чем променад в Лас-Вегасе? Не понимаю.  Какие-то сияния неоновые, фигуры, словно в Диснейленде. Такое впечатление, что едешь по развлекательному центру, а не по столице громадной страны. Камергерский переулок, бывший проезд Художественного театра, нормальная улица была: два букинистических, книжный, кафе «Артистическое», куда мы ходили пирожки есть, дом, где жил Сергей Прокофьев, МХАТ с чайкой… Теперь этот переулок превращен в какую-то скверную декорацию парижской улицы из плохого советского фильма. Дескать, у нас не хуже, чем в Париже. Да у нас не должно быть ни хуже, ни лучше, чем в Париже! Мы должны быть Москвой… А идет провинциальная подделка под нечто шикарно иностранное, да еще дурно понятое. Мне это не нравится. Мне гораздо милее своеобычные московские переулки, которых еще не тронула реконструкция: Колпачный, Старосадский, где Мандельштам жил, Харитоньевский… Кое-где осталась еще старая Москва. И ее надо беречь. Это заповедник. Но и туда все время пролезают какие-то офисы, конторы…

Уроки мастерства

– Вы учились у знаменитого артиста Павла Массальского…

– Массальский был образцом артиста Художественного театра. Всегда прекрасно одет, подтянут, тщательно выбрит, с прямой кавалергардской спиной, изумительной фигурой. Обожал быть красивым. И обожал Художественный театр. Он приучил нас к работе. Не словами, а самим фактом своего существования объяснил: без работы ничего не получится. Был еще другой педагог, Борис Вершилов. Он заставил почувствовать, что такое театр, говорил: «Мы ничему не можем вас научить за четыре года. Научить быть артистом вообще невозможно. Мы просто хотим, чтобы вы хоть раз почувствовали, что такое состояние “я есть“, или просто получили удовольствие от пребывания на сцене. Водевиль, драма, трагедия – не важно. Важно, чтобы была верная точка отсчета: вот отсюда, вот это, вот к этому сводится ваша работа, ваше искусство». Этому он нас учил. Павел Массальский был просто великим тружеником. А педагогом – Борис Вершилов. Про все это в моей книжке написано.

– Вы написали очень хорошие воспоминания «Неужели это я?! Господи…». Почему так назвали? Вспомнили стихотворение Ходасевича или Слуцкого?

Олег Басилашвили

Вечер «…самая трудная профессия в мире», посвященный 95-летию со дня рождения Георгия Товстоногова, на сцене БДТ

– Нет. Мы с Галей, моей женой, подыскивая название, вспомнили Роккуэла Кента, его автобиографию «Это я, Господи». Подумал, почему бы мне не назвать «Неужели это я?! Господи…». Глядя на себя того, прежнего, вздрагивал: Боже, неужели это я так делал? Неужели это я в комсомольском патруле бегал по улице Горького за стилягами, у которых мы срезали волосы? Да, это был я. Да, в комсомольском патруле. Неужели это я боготворил Сталина? Меня очень часто влечет назад, в юность, в детство, мучительно влечет, я решил это зафиксировать или, скорее, освободиться от этого, «выбросить» это на бумагу.

– Вы один из тех артистов, чья карьера совсем не проста. Не сразу нашли удачу и отклик у зрительского зала… Когда вы почувствовали удачу и что ее предопределило?

– Роль. Получил хорошую роль – вот и удача. Вначале я в БДТ не играл хороших ролей – только плохие или эпизоды. На фоне удач Паши Луспекаева, Сережи Юрского, Тани Дорониной я выглядел бледно. Как только получил нормальную роль, Андрея Прозорова в «Трех сестрах», – все и получилось. Конечно, с помощью Товстоногова, который вытащил из этой роли трагическое звучание. Когда артист знает, для чего живет на сцене, во имя чего старается, чего хочет. Ведь это же надо понять: парень, чего ты сюда вышел? Зачем ты тут вообще присутствуешь, стуча каблуками? Нарисовал себе на лице чего-то, губки намазал и пошел – зачем? Для меня главная заслуга Товстоногова в том, что, хотя он никогда об этом и не говорил, вся работа его сводилась к тому, чтобы у артиста было это ощущение жизни на сцене; понимание, для чего он туда вышел. Не как персонаж, а как артист: я – Иванов Иван Иванович – зачем вышел на сцену, что я хочу сделать с этим миром? Вот это главное. И это приходит постепенно. Если бы что-то из того, что я понимаю сейчас, я понимал лет сорок тому назад, то многое делал бы значительно лучше.

– Если бы в фойе БДТ поставили бюст фактического основателя этого театра, Алексея Суворина, как вы отнеслись бы к этому?

– Вообще-то, основателем был не он, а графиня Апраксина. Но почему бы нет? Очень хорошо: Апраксина, Суворин… Монахов. Александр Блок. Бабочкин. Полицеймако. Товстоногов. Было бы хорошо. Хотя, возможно, так много бюстов в фойе выглядели бы несколько нелепо, но, в принципе, память об этих людях должна поддерживаться. И в первую очередь – об основателях, Апраксиной и Суворине. И о Чехове, который бегал тут за актрисами Суворинского театра. Все это мы должны помнить.

Однажды я задержался после вечернего спектакля – у меня была привычка сразу после спектакля записывать свои впечатления, ощущения – и выходил из театра на полчаса позже. Уже поздно, гардероб закрыт, надо взять ключ, открыть его, одеться. Дверь на улицу из гардероба тоже закрыта, значит, выходить надо через главный вход… Тишина, никого нет. Я надел шапку, пальто, пошел… А навстречу – Товстоногов, он тоже задержался. «Вы почему так поздно?» Объясняю. Он: «Понятно… Послушайте, снимите шапку, почему вы здесь в головном уборе?» Я говорю: «Так никого же нет!» А он мне: «Понимаете, Олег, эти стены столько видели горя и радости, надо уважать!» Все! Образец отношения к тому дому, в котором живешь или работаешь. И когда я теперь в этих стенах вижу людей в бейсбольных кепках…

Чехов и кинематограф

– Вы много играли в пьесах Чехова и много снимались. Вам не кажется, что хороший отечественный кинематограф очень многое взял у Чехова?

– А какие были в советское время хорошие фильмы? Кроме последних времен советской власти: Тарковский, Данелия, Рязанов, Хуциев и многие другие. А до них? Да не было хороших фильмов у нас.

– «Застава Ильича» – хороший фильм…

– Это Хуциев. Это уже хрущевское время. А до этого? Весь советский кинематограф кондовый, всё – липа, сплошные «Кубанские казаки». Даже в «Балладе о солдате» героя войны, фронтовика Чухрая, в фильме, который я очень люблю, есть элемент фальши. Не могло быть такого, чтобы солдата, даже совершившего подвиг, подбившего танк, отпустили с фронта к маме. Не было в Красной армии отпусков. Только по ранению…

Сцены из спектаклей и фильмов

(Чтобы увеличить, кликните на изображения)

Товстоногов говорил: «Чем силен и чем труден Чехов? Тем, что ничего же не происходит на сцене – люди сидят, пьют чай… а в это время рушатся их судьбы». Например, диалог Нины и Треплева в «Чайке»: «Какое это дерево?» Зачем он спрашивает про это? Ему что, действительно важно узнать, как дерево называется? Она отвечает: «Вяз». Почему он спрашивает ее о дереве? Почему-то же у него возник этот вопрос… Надо это определить, понять. Или из той же «Чайки», учитель Медведенко спрашивает у Маши: «Почему вы все время ходите в черном?» У Островского, у Шекспира фактически ничего за репликами персонажей не стоит. Там гигантская, гениальная драматургия происходящей на сцене минуты. Хотя, конечно, у их персонажей «позади» тоже много чего, но не такого рода, как у Чехова. А в кинематографе, настоящем, честном, сильном кинематографе, это (чеховское) – самое главное. Таких побед я видел очень мало. Но были. Например, Сергей Шакуров в роли Брежнева. Я не говорю об идеологической составляющей этого сериала. Но Шакуров гениально играет Брежнева. А никто не видел. Да всем плевать на это. На этих артистов, на все вообще. А в фильме Снежкина, снятом уже после Ельцина, при Путине, Шакуров играет старого Брежнева, всем нам знакомого. И играет гениально. Психологически точно я вижу, что он делает. Это безумно трудно: стать персонажем. Оправдать его изнутри. Ведь каждый человек считает, что он прав. Он может быть полным идиотом, но своя, личная правота у него есть…Таких удач в кино очень мало.

Или Сергей Маковецкий в «Жизни и судьбе», хорошем телесериале Сергея Урсуляка. Маковецкий играет так, что у меня волосы встают дыбом. А он… ничего не играет, он стал другим человеком, совсем. Очень неприятным. Я бы не хотел оказаться с таким в одной комнате. Трудный, капризный, нехороший, но абсолютно честный, абсолютно порядочный. Совмещение этих вещей меня потрясает. Как Маковецкий это сделал?!

Или, например, «Степень риска», фильм Ильи Авербаха. Борис Ливанов играет там главврача, кардиохирурга. Как это делается? Ведь это же актер Ливанов, Борис Николаевич. Но это – совсем не Ливанов, это опытный профессиональный кардиохирург. Вы это видите на самом деле! В этом фильме снимался и Иннокентий Смоктуновский, талантливейший артист, но здесь, рядом с Ливановым, он выглядит мальчиком. Там есть сцена, когда Ливанов уже сделал саму операцию, оставил оперируемого ассистентам, которые все доделывают, и уходит к себе в комнату: выпивает рюмку коньяка, садится за стол и начинает точить карандаши. Гениально, просто сидит и точит карандаши. И все! Школа Станиславского…

– В вашей удачной актерской карьере тоже был перелом. До «Осеннего марафона» вы чрезвычайно убедительно играли отрицательных персонажей…

– Знаете, Бузыкин не положительный и не отрицательный персонаж. Просто нормальный советский человек. А что до моих отрицательных персонажей – какие роли давали, такие и играл. Почему давали такие роли? Интеллигентное лицо. А разве мог быть тогда интеллигент положительным персонажем? Кого еще играть с таким лицом?

– Да… Спекулянта иконами, как в фильме «Возвращение святого Луки».

– Вот вы и сами все понимаете. В «Осеннем марафоне» – сложный образ. Данелия снимал фильм о конформизме на примере любовного треугольника. Интеллигентный человек никак не может сказать ни да ни нет. У Володина замечательно написано в сценарии, как Бузыкин прячется от Шершавникова в библиотеке. Его приятель спрашивает: «Чего ты спрятался?» – «Не хочу с Шершавниковым здороваться. Ты знаешь, что он сделал? Он Карпова продвинул, а…» Входит Шершавников: «Здорово, Бузыкин!» – протягивает руку. А дальше у Володина ремарка замечательная: «Рукопожатие было крепким».

– Вы общались с Володиным на съемочной площадке?

– Нет. То есть общались, конечно, он бывал на съемках. Но на тему фильма не говорили.

Данелия заставлял Володина сидеть на съемочной площадке, а тот безумно этому сопротивлялся. Не хотел присутствовать при съемках фильма по своему сценарию. Очень критически, чтобы не сказать отрицательно, относился к своей литературной деятельности.

У меня вообще такое ощущение, что в результате чуть ли не весь текст «Осеннего марафона» написан Данелией. У Володина ведь даже название другое: «Горестная жизнь плута». Почти все фразы Бузыкина Данелия переписал. Только один раз я – а не Володин – настоял на том, чтобы в фильме осталась володинская фраза. В лесу, помните? Они идут грибы искать, поле… И я говорю: «Ну, все, дальше не пойдем…» – «Нет, там недалеко, через это поле пройти, есть лес… и он – грибной». А дальше очень хороший монолог у Володина, ответ Бузыкина: «Вот ты, Василий Игнатьевич, волевой и цельный человек. Вы, Билл, тоже волевой и цельный человек. Но я… тоже – волевой и цельный… Я прошу вас привыкнуть к этой мысли…» И Бузыкин уходит.

Данелия говорит: «Нет, не годится, он не может так сказать. Лес, поле. И какая-то литература». Я говорю: «Хорошая литература. Оставь. Я это скажу, вот увидишь» И Данелия оставил.

Осенний марафон

«Осенний марафон» — фильм о конформизме на примере любовного треугольника. Интеллигентный человек никак не может сказать ни да ни нет

А теперь думаю: он был прав. Прав в том смысле, что хотел транспонировать эту фразу, вписать в атмосферу этого поля, этого леса, а сделано этого не было. Глядя на экран, на себя, думаю, что надо было сделать так, как хотел Данелия. Изменить эту фразу на более подходящую атмосфере леса, начала осени, поля, земли. Не может Бузыкин там так говорить. Неорганично.

Политика и искусство

– В перестройку вы активно занялись общественной деятельностью, были, в частности, народным депутатом РСФСР. Зачем?

– К тому времени я уже понял, что мы в БДТ у Товстоногова тоже занимаемся политикой. Это не значит, что выкрикиваем какие-то лозунги или делаем так, как у замечательного Любимова на Таганке. Нет. Но, в принципе, мы выходили на сцену, чтобы сделать жизнь лучше. Даже когда ставили «Пиквикский клуб». Нам даже казалось иногда, что, сыграв спектакль с таким подтекстом, мы действительно изменяем жизнь в лучшую сторону. Люди выйдут из зрительного зала и поймут, что до этого дня жили как-то не так. Глупо, конечно. Только у Глеба Успенского в рассказе «Выпрямила» такое возможно.

Когда появилась возможность в чем-то реально повлиять на изменение жизни к лучшему, я  не мог отказаться от этой возможности. Предложили стать депутатом, я согласился. Вовсе не считаю себя политическим деятелем, упаси Бог. Просто тогда мне казалось, что я мог бы принять участие в общей работе и что-то сделать. А оно, собственно говоря, и было сделано – настолько, насколько вообще могло быть сделано.

– Вы много работали в советском и много работаете в постсоветском театре, есть ли разница между ними?

– Есть. Очень странная разница. Могу быть неточен. Театр, литература, кино, любой вид искусства – в СССР все они были под спудом. Строжайшая цензура, идеологический контроль. Да и не только идеологический – еще и контроль «над нравами», если можно так выразиться. Вся свобода творчества – как в чугунном баке с плотно завинченной крышкой. И вот, как сквозь трещину в баке со страшной силой вырывается пар – так в позднем СССР вырвался Тарковский. Если бы не было этого пресса, чугуна и этой трещины, не было бы и фильма «Ностальгия». И не было бы «Андрея Рублева». Как не было бы «Не горюй» Данелии. Не было бы Рязанова. Или тот же Леонид Гайдай – уж, казалось бы, чего там? Но не было бы его «Самогонщиков» – абсолютно безумная комедия, такая ерунда, а люди в зале хохочут до упаду! Над чем? На экране трое придурков удирают от собаки. И придурки эти очень симпатичны… Чугунный пресс способствовал накоплению сил, а трещина помогала этим силам прорываться. Сейчас пресса нет. А если и есть, то только один – денежный: дадим денег или не дадим. Все сегодняшние разговоры о цензуре, запрещение «Тангейзера» – это чепуха, по-моему. Какая это цензура для тех, кто знает, что такое советский контроль?

– Вы считаете, что цензура полезна и ее надо вводить?

– Нет, я так не считаю. Я просто рассуждаю. Думаю вслух. Помните: где-то на задворках, в клубе или ДК каком-нибудь, показывают «Андрея Рублева» чуть не глубокой ночью и все ломятся смотреть этот фильм? Или «Застава Ильича» – сколько скандалов было вокруг этого фильма! А сейчас – пожалуйста, снимайте, боритесь. С чем бороться-то? Растерянность, которая была – мы же сделали все, чего хотели, а получилось не совсем то, чего хотели, – начинает сменяться неким пониманием… Мы ведь одного не осознавали: «враг», который был тогда, он и сейчас – тот же. Пошлость, лень, алчность, мздоимство, доносы, враждебность, нетерпимость. Они были тогда, остались и сейчас в душах человеческих. Вот, наверное, это, как и все обстоятельства, перечисленные мною выше (хотя в реальности их еще больше!), и есть тот самый котел, который надо разорвать. Пока в том, что я вижу в театрах, в основном не нахожу таких попыток. Понимаю: это длительный процесс и очень сложный.

– У вас есть ощущение кризиса современного театра?

Олег Басилашвили

Данелия заставлял Володина сидеть на съемочной площадке, а тот безумно этому сопротивлялся. Он очень критически относился к своей литературной деятельности

– Есть. И проявление этого кризиса – современная концептуальная режиссура. Несомненно. Или, скажем так, – одно из проявлений этого кризиса.

– И какой же выход вы видите из этого кризиса?

– Не надо ничего искать специально. Надо просто работать. Выход из кризиса? Он должен произойти сам собой. Я многое ненавижу в современном концептуальном театре. Но прекрасно понимаю, что ненависть может привести к уничтожению чего-то талантливого, пусть для меня и неприемлемого. А можно ли уничтожать что-либо в искусстве? Нет! Пусть оно развивается. Я ведь тоже один из авторов закона о культуре, который мы принимали вместе с Ельциным. Там прописано: «Художник имеет право на любую форму выражения». И в Конституции это записано. Пожалуйста, делайте, самовыражайтесь! Другой разговор, что из этих выражений получится. То, что я вижу у режиссеров-концептуалистов, очень редко вызывает у меня положительную эмоцию. Все-таки искусство имеет дело с эмоциональной сферой, так ведь? А тут, кроме раздражения и омерзения, ничего не испытываешь.

У Товстоногова не было большего упрека актеру, чем сказать: «Вы обозначаете. А надо, чтобы это было у вас в душе». Для него «обозначение» было плохо. А мы сейчас видим на сцене только обозначения. Только схему. Ведь очень просто: берем классическую пьесу, да хоть те же «Три сестры», – офицеры въезжают на лошадях. Почему? А они врываются в эту тихую провинциальную жизнь и ее топчут. Копытами. Да, интересно. Только нет этого у Чехова. Не въезжают они, а входят. Соленый не объятый огнем на сцену выскакивает, а выходит как нормальный на первый взгляд человек. Гораздо труднее проникнуть в характер Соленого, до смерти влюбленного в Ирину, но чувствующего, что он здесь лишний. Он чувствует, что все они здесь высокообразованные, интеллигентные, а он – человек необразованный. И он пытается показать, какой он интересный, оригинальный, остроумный. Но каждый раз ему это не удается. Вот как его можно сыграть. Но как трудно это сделать, воплотить!

Мне Борис Вершилов рассказывал о мхатовском спектакле «Карамазовы», который он видел. Леонид Леонидов играл в нем Митю. Так вот, Вершилов говорил: «Это было чудовищно страшно, когда он искал Грушеньку. У меня просто волосы дыбом вставали». Помните, Митя носится по городу: где Грушенька? Где? А! Она у отца, у Федора Карамазова! И Митя бежит к отцу, начинает там ее искать. Леонидов доходил до того, что, вбежав в комнату, заглядывал под стол, а потом… поднимал скатерть. Вот как мозги у человека поехали…

– По-моему, вполне концептуальное и очень эксцентричное решение…

– Пусть концептуальное, Бога ради, но только если это правда, а не обозначение.

– Когда Леонидов в поисках Грушеньки заглядывал под скатерть на столе, никто в зале не засмеялся?

– Нет! В том-то и дело – страшно было. Вот как человек сходит с ума по женщине. Даже подсвечники на столе сдвигал, ища ее. И это было не смешно, а страшно…

Лента сцен

(Чтобы увеличить, кликните на изображения)

Я не за то, чтобы «лечить» искусство. Только не это. Только не лечение. У нас почему-то оно всегда губит хуже самой болезни. Лечили уже. Начиная года этак с 1929-го. Да так, что уничтожили Мейерхольда, Таирова в могилу вогнали, Шостаковичу нервы и душу вымотали. И чем это все кончилось? Обеднением культуры. Так что лечить искусство не надо. Пусть все развивается так, как развивается. А «забота о развитии, средства лечения» – это все чревато застенками, где Мейерхольда били палкой по пяткам. Хотя мне и ненавистно многое в современном искусстве, но я бы не стал творцов этого искусства сажать в тюрьму и бить палкой по пяткам. Пусть делают что хотят.

А вот если ты антиконцептуалист, допустим, то поставь спектакль так, чтобы на него шли, как когда-то на Станиславского. Сделай это! Покажи: вот как надо! Поставь так, чтобы люди рыдали. Тех же «Братьев Карамазовых», чтобы зрители от страха с ума сходили…

Что вы смеетесь?.. Я кажусь вам выжившим из ума старичком Крутицким из «На всякого мудреца довольно простоты»? Но я ощущаю все, о чем говорю, поверьте мне. Почему в программе средней школы убрали громадное количество часов, отведенных на изучение литературы? Во имя чего? Это же главный предмет! Предмет, обучающий человека нравственности. А его сократили…

– Боюсь, не ради математики или физики, а ради военного дела и физкультуры…

– Да это даже не так важно. Пусть бы и ради математики. Главное – не нужны люди думающие и глубоко чувствующие. А театр, музыка, литература создают именно таких – думающих и глубоко чувствующих.

Еще насчет современного театра: Константин Богомолов, очень талантливый человек, может, самый талантливый из всех режиссеров-концептуалистов. Его «Братьев Карамазовых» вы видели?

– Нет.

– Посмотрите… Легче легкого выпустить на сцену трех сестер обнаженными. И сказать, что это «по чеховскому замыслу»: они беззащитны, голы перед суровой и жестокой жизнью.

– Если они красивы, так и ладно…

– Если некрасивые, еще лучше… Еще беззащитнее, еще «голее». А можно еще на роль трех сестер пригласить мужчин-артистов, совсем здорово получится. Возможно, такое провоцирование скандала самими режиссерами не осознается, оно у них инстинктивно. Но это не традиция русского театра. Почему я так говорю? Потому что видел великие спектакли. Они разные, но все были заквашены на этих дрожжах: «Аз есмь! Я есть!» Живой человек. Он может быть, как в «Пиквикском клубе», абсурдным, нелепым, но он живой, живущий по законам того мира, который создан на сцене.

А попытка привлечь к себе внимание новациями – задача, на мой взгляд, неблагодарная и неплодотворная. Не надо привлекать внимание, надо заниматься делом, попытаться через актера, помогая ему яркой режиссурой, добиться эмоционального отклика в зрительном зале.

– Об этом я вас и хотел спросить: ваш образец и идеал режиссера…

– Их много. Любимов – замечательный театральный режиссер. Создавший театр, абсолютно не похожий на все остальные. Или Мейерхольд… Товстоногов однажды мне сказал: «Я мечтал создать симбиоз МХАТa, театра Мейерхольда и театра Вахтангова. И кое в чем мне это удалось…» Вахтангов. Станиславский. Их последователи. Анатолий Эфрос. Товстоногов, стоявший на той же почве, что и Эфрос, но абсолютно на него не похожий. В кино – Швейцер, Данелия, Шахназаров, Меньшов, Рязанов. Да многие… Не буду всех называть. Каждый из кинорежиссеров чему-нибудь меня учил.

– А образец и идеал партнера на сцене?

– Я хотел бы видеть своим партнером человека, который живет не для себя, а для меня. Вот мы сейчас с вами разговариваем: у меня главная цель – донести до вас свою мысль, иногда мне это удается, иногда нет, но главное для меня – именно это. А для вас главное – донести до меня свои вопросы. Во время этой нашей беседы мы живем друг для друга.

А на сцене актер порой играет, забывая про того, который где-то рядом тоже «топчется». Это уже не партнер. Есть очень хорошие артисты, которые существуют на сцене сами в себе, сами для себя. Партнер им неважен.

Афишная тумба

В БДТ у Товстоногова мы выходили на сцену, чтобы сделать жизнь лучше. Даже когда ставили «Пиквикский клуб»

А есть те, кому важен именно партнер, от общения с ними вспыхивает искра, необходимая в театральном действии. Вот такой сценический партнер мне ближе всего.

– Как вы оцениваете состояние современного отечественного кинематографа, о котором многие говорят как о кризисном?

– Ну, какое там кризисное состояние, я никакого кризиса не вижу. Много прекрасных фильмов. Один Александр Сокуров чего стоит. Просто в кинотеатрах ничего не идет. Покупают-то только голливудские фильмы, они и идут. Прибыль! На них идет наш, как принято считать, очень антиамерикански настроенный народ. А поставь сейчас кто-то «Балладу о солдате» – не пойдет ведь никто.

– Александр Сокуров сказал однажды, что для того, чтобы нормально существовало кино в такой большой стране, как Россия, в год должно выходить сто фильмов.

– Правильно сказал. Пусть ставят. Но понимаете, тут ведь дело такое: эти разговоры опять обращены к государству. Государство, дай нам деньги, мы будем снимать кино! Почему в Италии такого не происходит? И в той же Америке этого нет. Никто из киношников не просит у президента США денег на съемки фильма… Как-то они без него обходятся в данном вопросе. Так и у нас должно быть.

Единственное, чему должно способствовать государство, – развитию киносети. И тому, чтобы отечественный фильм было выгоднее демонстрировать, чем, допустим, французский или американский. Как это сделать? Не знаю. Пусть подумают, там же у нас такие умы сидят. Пусть решают, как сделать это, а не вбухивать деньги в блокбастеры, которые выхолащивают зрительские души. Как только будет выгодно – деньги сами пойдут.

– Есть у вас любимая роль или это все-таки глупый вопрос?

– Нет, почему глупый… У меня есть роли, о которых я могу говорить без стыда. Роли, в которых я находил «аз есмь» – то есть я был уже не я, а другой человек, но чувствовал себя абсолютно органично.

Это уже прошло, так что можно говорить об этих ролях: Андрей Прозоров в «Трех сестрах», дядя Ваня чеховский, Джингль в «Пиквикском клубе», «Простой человек» в «Энергичных людях» по Шукшину.

– А есть ли роль, которую вы хотели сыграть, но так и не сыграли?

– Нет… Хотя, честно говоря, две роли мечтал сыграть: царя Федора Иоанновича и Федю Протасова в «Живом трупе». Но не пришлось… А теперь мне их играть уж поздно.

– А над чем работаете?

– Сейчас ни над чем… И испытываю от этого огромное удовольствие!

Никита Елисеев

Похожие сообщения

Комментарии закрыты.

Наверх